Глава 3

Когда Стужев уходит, я ещё какое-то время стою у окна, поражаясь себе и тому, что я творю. Не то чтобы я была такой уж скромницей, но никогда и в мыслях не было так себя вести. Вот так вот просто навязываться мужчине… Хотя мужчина-то тоже хорош. Но когда это всё происходило: наша перепалка и его руки на моём теле, мне было почти спокойно. Боль предательства на время улеглась, стала менее ощутимой.

А сейчас в одиночестве она снова подняла голову, снова взмахнула крыльями и начала клевать мою душу огромным чёрным клювом.

Столько лет, Боже… Столько лет и всё впустую. Столько лет я старалась изо всех сил быть хорошей женой, даже смотреть ни в чью сторону не смела, а у него пять лет была другая баба. Пять лет, понимаете? Не пять месяцев, а пять, сука, лет!

Только что было всё хорошо: и страсть, и огонь, и обнимашки после… А потом бах! “Ангелина, я подал на развод”. Невозможно. Неправильно. Самый страшный кошмар вдруг взял и сбылся.

И теперь он там развлекается со своей любовницей, а я заперта в дурке. За что мне такое?

— Уборка! — рявкает с порога женщина, нет пятидесяти так, что я подпрыгиваю. — Пойди погуляй.

— А можно? — уточняю я.

Как бы я и так собиралась, но лучше всё же спросить — тогда будет, на кого переложить ответственность за побег.

— Иди уже отсюдова, — отмахивается женщина и подгоняет меня шваброй.

— Ладно, ладно, — я выхожу в коридор в одной больничной пижаме и явно с чужой ноги тапках.

Всё верно, мне даже некому привезти шмотки. Вот и хожу, как оборванка. Не даю себе опять провалиться в депрессивные мысли и просто иду по коридору. Надо признать, с опаской иду. Больницу-то хоть и отремонтировали, и всё тут беленько и чистенько, но это всё же дурка, мало ли что!

Опасения оказались ненапрасными.

— Милочка! — окликает меня бабуля в запахнутом под самое горло халатике.

— Вы мне? — глупо спрашиваю я оглядываясь.

— Тебе, тебе, — кивает она, благостно мне улыбаясь. — Поди сюда.

— Э-э-э… Я, вообще-то, спешу, — пытаюсь отбрыкаться я от такого общения.

— Я ненадолго.

— Ладно… — опасливо подхожу к ней, сажусь рядом на кресло. — Что вы хотели?

— Мою кошку хотят забрать инопланетяне, — со вздохом говорит бабуля.

— Да вы что! — восклицаю я.

— Да, — подтверждает она. — Я куда только не обращалась. И в горгаз, и в водоканал, и президенту писала…

Президент выпадет как-то из этого списка, но я слушаю не перебивая.

— А они всё травят и травят, — доверчиво сообщает она.

— Кто травит? — теряю нить рассуждения я.

— Соседи, — её блуждающий взгляд, наконец, фокусируется на мне.

— Кого травят?

— Меня, милочка, меня! — причитает бабуля. — Я и в горгаз писала, и в водоканал, и…

— Президенту? — подсказываю я.

— Да, а кошку-то так и не нашли, — вновь вздыхает она.

— Не нашли? — совсем потерялась я.

— Нет. А они всё травят и травят…

Я понимаю, что наш диалог выходит на второй круг, и решаю всё же уйти.

— Мне пора, — говорю я поднимаясь.

— А ты кошку мою найдёшь? — вдруг хватает меня за руку она. — Найди, пожалуйста. Они же её заберут. И где потом искать? Президенту только писать… Найди, пожалуйста.

— Я найду, — беру её за руку, жалею по сухонькой ладошке. — Обязательно найду и покажу её вам.

— Хорошо, милочка…

Я поднимаюсь, оборачиваюсь и вижу Стужева. Он стоит, прислонившись к углу, сложив руки на груди.

— Ничего, что я с ней говорила? — спрашиваю я, подходя к нему.

— Ничего, — глядит на меня как-то странно он. — Она давно одна. Дети к ней не приходят. Отпускать отсюда её нельзя. Она в последний раз газ открыла, хотела с соседями бороться. А кошка уже давно умерла. Старая была. У меня доживала.

— Мне так жаль её, — сдерживая всхлип, зажимаю рот рукой.

Как-то вмиг все мои проблемы не то что поблекли, а просто перестали существовать. Разве важно, что тебя бросил какой-то мужик, если тебя бросили дети? Разве важно, кто тебя предал, если ты всю жизнь будешь искать давно мёртвую кошку, потому что она единственное твоё близкое существо?

— Я хочу подышать, можно? — просительно смотрю я на психиатра.

— Можно, — кивает он. — Иди за мной.

Я семеню за ним, пока он шагает широкими уверенными шагами. Мы останавливаемся возле белой двери без опознавательных знаков. Степан Васильевич заходит в комнату, а я жду в коридоре, не зная, можно ли мне туда. Через минуту он выходит с курткой в руках.

— Надень, — он подаёт мне её, и я легко ныряю в рукава, закутываюсь в уютную одежду.

— Спасибо.

Мы спускаемся по лестнице на несколько пролётов, я даже не считаю, насколько именно. А потом выходим в курилку. Мне сразу это понятно, потому что урна полна окурков, и на утоптанном снегу тоже они. А само пространство дворика едва ли можно назвать большим.

— Только у меня нет сигарет, — говорит он, пристально глядя на меня.

— Мне не нужно, — оборачиваюсь к нему. — Спасибо.

Он только в своей докторской одежде, а я в его куртке. Так что да, тут есть место для благодарности. И он вывел меня сюда, хотя, понятное дело, не должен.

— Почему ты подошла к ней? — спрашивает вдруг он.

— Просто подошла, — пожимаю плечами я.

— Почему?

— Ну… Она выглядела так… Не знаю как сказать, — потерялась я.

— Одиноко? — помогает мне он.

— Наверное…

— А где ты работаешь? — меняет тему он.

— Нигде, — опускаю голову я, ведь теперь, мне кажется, это самой большой моей ошибкой. После замужества за уродом, конечно же.

— Муж был против?

— Да, — мне становится некомфортно в потоке этих вопросов, поэтому я решаю уйти от серьёзности: — Я не дождалась тебя в палате. Теперь буду наказана, как плохая девочка?

— Ты нарываешься, Ангел мой, — усмехается он, не настаивая на дальнейшем обсуждении моей жизни.

— Так и было задумано, — вворачиваю я ответочку его же словам. — Ладно, пойдём, а то ты замёрзнешь.

— Ты обо мне беспокоишься? — вскидывает бровь он.

— Ну как же я могу о тебе не беспокоиться, милый? — делаю шаг к нему. — Я планирую провести с тобой страстную ночь. Будет очень некстати, если ты заболеешь.

— И правда, — низким бархатным голосом говорит он, и по моей коже только от этого голоса пробегают мурашки. — Будет очень некстати.

— Пойдём, — тихо говорю я. — Я хочу тебя поцеловать.

— Ты такая, нетерпеливая, — мурлычет он, придвигаясь ко мне ещё ближе.

— Пойдём, я сказала, — толкаю его в грудь, быстрее него открываю дверь и буквально заталкиваю его в тепло здания.

В тот же момент я оказываюсь прижатой к стене, а он глыбой нависает надо мной.

— Нет, Ангел мой, — он находит мои ладони в длинных рукавах куртки, переплетает наши пальцы, а потом поднимает вверх мои руки, прижимает их к стене у меня над головой. — Будет так, как я сказал.

Он склоняется ко мне медленно, но я не удерживаюсь, встаю на носочки и первая врезаюсь в его губы. Стужев сразу властно углубляет поцелуй, делая его личностным, горячим. Он так скользит языком в моём рту, что у меня внизу живота начинает всё дрожать.

Что же со мной делает этот мужчина!

Поцелуй настолько глубокий, что я в нём задыхаюсь. Настолько огненный, что я в нём сгораю.

Он удерживает мои запястья одной рукой, а вторая забирается мне под куртку, бесстыдно задирает рубашку пижамы и сжимает мою грудь.

— Ах! — не сдержавшись, выдыхаю ему в рот.

— А вот теперь пойдём, — резко отстраняется он от меня.

— Садист и изверг, — констатирую я, шлёпая за ним по ступенькам.