Глава 4

Я сидел на продавленном диване и пытался понять, как попал в какой-то сюрреалистический фильм. За окном бушевала метель, в коридоре творился цирк, а я — человек, который обычно встречает Новый год либо на Мальдивах, либо в загородном доме с кейтерингом на двадцать персон — застрял в облезлой комнате районной больницы с чашкой дрянного растворимого кофе.

Сергей сидел рядом, на стуле, спина прямая, лицо непроницаемое. Он даже не выглядел уставшим. Дмитрий устроился в коридоре, на скамейке у двери, сказал, что так удобнее контролировать периметр. Я не спорил, хотя какой периметр в больнице, куда приползают пьяницы с разбитыми лбами, но ладно… Пусть контролирует.

Плечо ныло тупой болью, хотя, если бы не вмешательство врача и ее четкие действия, мне было бы намного хуже. Катерина работала чётко. Вправила вывих почти без боли, хотя я был готов к худшему.

Я всегда умел оценивать профессионалов. Это мой навык, моя работа. Смотришь на человека — как он двигается, говорит, принимает решения — и понимаешь, чего он стоит. Катя стоила многого. Жаль только, что работала в этой дыре, а не в нормальной клинике, где ей платили бы втрое больше.

Хотя, может, ей это не важно. Не все меряют жизнь деньгами.

Я потёр переносицу, попытался расслабиться, хотя, честно говоря, выходило паршиво. Привык контролировать ситуацию, а сейчас ничего не контролировал. Встреча сорвалась. Партнёр злился, ясно дал понять по телефону, что хотел бы закрыть до Нового года и… За дверью послышался крик. Я поднял голову, Сергей тоже насторожился, привстал, но я махнул рукой:

— Сиди. Это не к нам.

Через минуту в коридоре раздался голос Кати, спокойный, твёрдый. Крик тут же стих. Я усмехнулся. Она умела обращаться с людьми. Не заискивала, не лебезила, просто ставила на место. Прям как я в переговорах. Только она это делала с пьяными дебоширами, а я с бизнесменами в костюмах… впрочем, разницы немного.

Дверь приоткрылась, в ординаторскую заглянула медсестра. Та самая, полная, рыжая, с ярко-красной помадой. Людмила, кажется.

— Андрей Викторович, вам чаю или ещё кофе?

— Нет, спасибо.

— А покушать? У меня бутерброды есть, домашние.

Я хотел отказаться, но желудок предательски скрутило. Последний раз ел в обед, часов в двенадцать. Сейчас половина одиннадцатого вечера.

— Давайте бутерброд.

Она просияла, исчезла, через минуту вернулась с тарелкой. Щесть бутеров, по два каждому, — хлеб, масло, сыр, колбаса. Обычная еда, какую я не ел лет десять. Я взял один, откусил. Хлеб чуть чёрствый, колбаса из дешёвых, но вкусно. Неожиданно вкусно!

— Спасибо, — сказал я.

— Кушайте на здоровье, — она улыбнулась. — А то вы бледный совсем. Надо силы восстанавливать.

Я доел бутерброд, взял второй. Сергей смотрел на меня с лёгкой усмешкой жуя свою порцию.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Просто не думал, что увижу, как вы едите магазинную колбасу.

— Эй, я не сноб.

— Знаю-знаю, просто необычно. Хоть бери и фотку и на память делай.

— Обойдемся без этого.

Мы замолчали. За окном ветер выл, как раненый зверь. Я встал, подошёл к двери, выглянул в коридор. Картина была достойна кисти какого-нибудь средневекового художника, рисующего преисподнюю.

На скамейке у окна сидел мужик лет шестидесяти с перевязанной головой. Рядом с ним — женщина, похожая на бабушку из деревни: платок, ватник, разбитая бровь. Она что-то рассказывала громко, размахивая руками. Оказывается, подралась в магазине. Из-за банки горошка. Последняя банка, скидка, она первая увидела, но какая-то «стерва» попыталась выхватить. Бабушка не отдала. Стерва треснула её сумкой. Бабушка ответила локтем.

Я слушал и не верил ушам. Драка. В магазине. Из-за горошка.

Чуть дальше, у регистратуры, стоял подросток — лет семнадцати, не больше. Лицо перекошено от боли, на руке повязка. Рядом мать, причитающая: «Я же говорила, не лезь с этими петардами! Говорила же!» Парень молчал, смотрел в пол.

А в самом углу, на стуле, сидел мужик с ёлочной игрушкой. Точнее, без игрушки — её уже вытащили, но он всё ещё держался за челюсть, мычал что-то. Рядом стоял другой мужик, трезвый, с виноватым лицом. Видимо, друг. Объяснял медсестре, что они «просто играли в фанты» и «никто не думал, что шар не вылезет».

Я закрыл глаза, потёр переносицу. Это реальность? Или мне дали какое-то обезболивающее, и я сплю?

— Живой уголок, — пробормотал я.

Дима хмыкнул.

— Вы б видели кого ща отвели к проктологу! Там в другое отверстие пытались кое-что просунуть на спор!

— Даже знать не хочу. — Я вернулся на диван, сел, размышляя о собственной жизни, об окружении и вообще… в рефлексию ударился. Обстановка располагала, а время тянулось странно. Вроде бы быстро — постоянно кто-то входил, кричал, плакал, уходил. Но вместе с тем тянулось медленно, потому что я не мог ничего делать. Только сидеть и наблюдать.

Без десяти двенадцать дверь распахнулась. В ординаторскую залетели все разом: Катя, Людмила и мужчина лет пятидесяти — полноватый, лысеющий, в очках. В руках у Людмилы была бутылка шампанского. Обычного, такого, какое продают в любом магазине у дома.

Мужчина подошел ко мне, протянул руку:

— Виктор Павлович Громов, начальник медицинской части. Простите, что раньше не подошёл — аврал был.

Я пожал его руку:

— Андрей Крылов.

— Знаю, — он улыбнулся устало. — Вас сложно не знать. Простите за условия. Не ожидали такого гостя.

— Условия нормальные.

Он посмотрел на меня удивлённо, потом кивнул:

— Рад, что вы так считаете.

Людмила тем временем шуршала одноразовыми стаканчиками, достала их из пакета — прозрачные, пластиковые, грамм на сто. Расставила на столе. Катя стояла у двери, прислонившись к косяку, сунула руки в карманы, а глазами жрала нас, незваных гостей. Интересно, что она там видела? В роже моей? Но от этого пристального взгляда на загривке волосы вставали дыбом. Хотелось чтоб она отвернулась и вместе с тем, что не смела отводить взгляд. Ну точно конскую дозу обезбола мне вшарабанили, что так повело.

— Сережа, — Людмила протянула моему охраннику бутылку. — Откройте? А то у нас мужиков маловато, один Виктор Павлович, а у него радикулит.

— У меня не радикулит, — начмед поправил очки. — Просто спина болит.

— Это и есть радикулит, — Людмила махнула рукой.

Серега проворно снял фольгу, открутил проволоку. Пробка выстрелила с глухим хлопком, ударилась в потолок. Людмила взвизгнула от радости, а Катя усмехнулась.

— Андрей Викторович, разольете? — уточнил он у меня.

Я разлил по стаканчикам. Шампанское пенилось, пузырьки поднимались к поверхности перенося меня на десятки лет в прошлое своим неизменным шипением.

Виктор Павлович поднял стаканчик:

— Ну что, коллеги. И Андрей Викторович, раз уж вы с нами застряли. С Новым годом. Пусть он будет лучше старого. Пусть в новом году будет больше встреч, которые меняют жизнь, и меньше расставаний, которые её ломают. Пусть мы встретим тех, кто нам нужен, и отпустим тех, кто был случайно. И пусть у каждого будет своё счастье — маленькое или большое, но своё. За новые дороги, новые лица и новые шансы!

Он говорил просто, без пафоса, но слова ложились как-то тепло. Я посмотрел на Катю. Она стояла со стаканчиком в руках, смотрела в окно. В глазах что-то мелькнуло — грусть, усталось от дежурства или раздражение от неожиданной компании? Хотелось ли ей быть где-то в другом месте сейчас? С кем-то другим?

Из коридора донеслись звуки курантов. Чей-то телефон, из динамика. Бой. Раз. Два. Три.

— С Новым годом!

Людмила обняла Катю, зацеловала в щёку. Виктор Павлович пожал мне руку:

— С праздником.

— И вас с праздником.

Катя подошла, подняла стаканчик:

— С Новым годом, Андрей Викторович.

— Можно просто Андрей.

Она вопросительно выгнула красиво очерченную бровь и повторила:

— С Новым годом, Андрей.

— С праздником, Катя.

Она кивнула и тут же отвернулась к двери, явно прислушиваясь, в коридоре опять кто-то звал врача. Людмила засуетилась следом, а Виктор Павлович вздохнул:

— Ну вот. Праздник закончился. Дальше работа, а вы отдыхайте.

Врачи разбежались, за окном продолжало мести, а я сидел и всё думал о словах начмеда. О новых дорогах и новых лицах… И почему-то в голову приходило лицо одно. Усталое, бледное, с серо-зелёными бездонными глазами.

Странная ночь. Очень странная.