Глава 29

На следующее утро

Влас

Я просыпаюсь в пустой постели, провожу рукой по холодной подушке, заранее зная, что никого не найду рядом с собой. Вдыхаю дурманящий женский запах, оставшийся на простынях, сгребаю смятый нашими телами хлопок в кулак. Сквозь приоткрытые шторы в глаза светит слабый луч ленивого питерского солнца, скачет зайчиком по лицу, будто издевается.

— Эх, Марго, — выдыхаю в идиотский потолок с лепниной и, прищурившись, растекаюсь в улыбке.

Предсказуемо. Я бы удивился, если бы она осталась, наплевав на чувства сына.

Моя Мегера верна себе и своим принципам, даже если залюблена до смерти. Ее невозможно приручить, подчинить, перепрошить — только ждать, пока сама соизволит прийти. И добиваться изо дня в день, каждый раз как первый. Я терпелив, но время и здоровье не на моей стороне.

Жаль, что мы не встретились раньше…

— Встрял ты, Воронцов, по самые яйца, — обреченно смеюсь сам с собой, как сумасшедший. — Даже глубже. В омут с головой ушел. А ведь ясное сознание сейчас остро необходимо. Точнее, его остатки.

Нехотя тянусь к тумбочке за гребаными таблетками, закидываю горсть в рот и с трудом заглатываю, не запивая. Дальше в душ, на автопилоте одеться, собраться — и делать вид, что все под контролем.

Ночь с Марго выбила меня из колеи, расслабила и позволила почувствовать себя живым, настоящим. Утро как похмелье. Но мысль о том, что в квартире я больше не один, придает сил.

В гостиной разбросаны мягкие игрушки и куклы Любочки, из кухни доносятся тихие голоса девочек, приятно пахнет блинчиками и ванилью. По мансарде бродит полусонный мальчишка, вышедший из берлоги на ароматы еды, но не решается спуститься.

— Доброе утро, Фил, — улыбаюсь ему, взмахнув рукой. — Как спалось на новом месте?

— Фигово, — ворчит он, нервно хлопнув руками по перилам. — Домой хочу.

— Ты дома.

В знак протеста пацан скрывается в комнате, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Упертый, как я. Не понимает, что он уже часть семьи, и мы будем бороться за него до последнего. Причем с ним самим и его подростковыми тараканами.

— А ты что здесь делаешь? — опускаю взгляд на путающегося под ногами пушистого грызуна. — Променял хозяина на вкусные запахи?

Наклонившись, я беру его в руки. После пауков зятя Рататуй кажется чудом природы, не зря я уговорил Марго оставить его. Фил в восторге, девочки почти привыкли и уже не так громко вопят, когда видят крысу в кровати или ванной. Вот у нас и обосновался домашний питомец.

— Я Рата забыл. Отдадите мне? — робко доносится сверху.

— Разумеется, — отзываюсь по-доброму, запрокинув голову. Встретившись взглядами с Филом, хитро ухмыляюсь. — Забирай.

Но с места не двигаюсь. Лениво почесываю крысу по холке, позволяю ей обнюхать себя и даже цапнуть зубами ремень наручных часов, а сам тем временем украдкой наблюдаю за упрямым мальчишкой, который мнется на ступеньках.

С ума сойти, как же он похож на мать! Тот же твердый, несгибаемый характер, тот же матерный взгляд, те же черты лица. Наверное, поэтому мне проще привязываться к мелкому хулигану с глазами Мегеры. Приятнее видеть в нем продолжение любимой женщины, чем след опоссума, что зовется его отцом.

Не выдержав, Фил наконец-то спускается ко мне, насупившись, смотрит на меня исподлобья, молча протягивает руки, и в этот момент я отступаю назад и сажусь на диван. Вальяжно развалившись, оставляю Рататуя у себя на коленях. Покосившись на опешившего пацана, красноречиво похлопываю ладонью по кожаной обивке в пригласительном жесте.

— Ревнуешь ко мне свою маму? — задаю ему вопрос в лоб, пользуясь эффектом неожиданности.

— Я просто не хочу, чтобы она была с тобой. У мамы есть папа, — гневно сопит он, усевшись рядом. Порывается за своим грызуном, но я не отдаю его, временно взяв в заложники. — Они могут помириться, если ты не будешь мешать.

— Это отец тебе сказал? Хм, можешь не отвечать, — хмыкаю, проводя пальцем по носу Рата, а он шевелит кучерявыми усами. — Что если мама не простит его? Она обречена на одиночество?

— У нее всегда буду я, — важно отрезает Фил.

— В принципе, я так и думал, — откидываюсь на спинку дивана. — Знаешь, моя старшая дочка, Таисия, в твоем возрасте была такой же ревнивой, не принимала никого, кроме матери, которая предала и меня, и ее. Я не объяснял, почему мы разошлись, посчитал дочку маленькой и глупой, зато этим воспользовались плохие люди, которые внушили ей, что я тиран. Сейчас похожее пытаются провернуть с тобой, настраивая против мамы…

— Пф, не получится, я все равно ее люблю.

— Я знаю, поэтому и разговариваю с тобой по-взрослому. Я не каждому рассказываю о своей жизни.

— Ты больше не женился? — любопытно уточняет малой.

Усмехаюсь, качаю головой.

— Нет. После развода в нашем доме не было ни одной женщины. Весь мой мир сосредоточился в дочке. Я душил ее опекой, контролировал каждый шаг, принимал за нее решения, вплоть до выбора жениха.

— Кринж, конечно.

— Ты так же поступаешь с матерью, Фил, — делаю ремарку и, пока он думает, невозмутимо продолжаю: — Тая выросла, влюбилась и впервые в жизни вырвалась из-под моего диктата. Я вовремя понял, что был не прав, и отпустил ее. Она вышла замуж, забеременела, живет в другом городе с мужем, а я в итоге остался один.

Фил ерзает на диване, оборачивается, задумчиво смотрит в направлении кухни. Невольно следую его примеру. Хочется объявить перемирие и пойти позавтракать. Надеюсь, ему тоже… Мы слышим смех Марго и тонкий детский писк: «Ой, вар-ренье пр-ролила на юбочку». Одновременно улыбаемся, но, схлестнувшись взглядами, снова принимаем серьезный вид.

— Ну-у, ты малявку Любку из детдома забрал, — тянет он, будто торгуется. — У тебя есть шанс создать семью.

— Я это и пытаюсь сделать, однако мне повезло влюбиться в твою мать.

— Рад за тебя, но не от всей души, — недовольно отрезает, подскакивая с места. Вспыхивает, как кусок ваты от искры. — Ищите с мелкой себе другую маму. Эта занята.

— Кроме Марго, мне никто не нужен, — честно выдыхаю, возвращая ему крысу. Встаю, оттряхивая штаны от мелкой шерсти. — Мне сорок два, у меня неизлечимая болезнь, из-за которой я постепенно потеряю себя и перестану узнавать кого-либо. Я уже ничего не успел… Так бывает, когда забываешь о себе.

— Эм, ты как Брюс Уиллис? — неожиданно спрашивает Фил.

— Кхм, что? — закашливаюсь, переваривая его слова, а затем срываюсь в смех. — Примерно. А ты умеешь приободрить.

— Мама говорит, что в любой ситуации надо искать положительные моменты.

— Она у тебя замечательная, — мягко произношу. — Позволь ей быть счастливой.

— Значит, я вам тупо мешаю?

— Я этого не говорил… Фил!

Он отмахивается, зло топает ногой и, схватив грызуна, взметается вверх по лестнице. Все, что мне остается, — проводить его тоскливым взглядом. Беседы с подростком как бег по минному полю. Один неверный шаг — и тебя разнесло по ветру.

— Доброе утро, вашу мать…

Вздохнув, я плетусь с повинной к Марго, чтобы она меня добила.

Милая семейная картина, представшая перед глазами, мгновенно погружает меня в дзен, как гипнотический маятник. На высоком стуле, болтая ножками в воздухе, сидит Любочка и уплетает блины с малиновым вареньем. Завидев меня, она пытается что-то мне сказать с набитым ртом, роняет крошки на стол, смущенно прикрывается ладошками.

— П-па-п, — плюется невнятно.

Подмигнув ей, я заговорщически прикладываю палец к губам, киваю на стоящую спиной Марго и жестом прошу не выдавать меня раньше времени.

— М-м-м, — жует малышка дальше и облизывает пальцы, прикрывая глаза от удовольствия.

— Когда я ем, я глух и нем, — поучительно произносит моя сбежавшая из постели жена, не отрываясь от плиты. Варит кофе в турке, и тонкий аромат зерен распространяется по всей кухне.

Иду на запах, но не арабики, а моей женщины. Она очаровательна даже в этих чопорных серых брюках и наглухо закрытой блузке. Приближаюсь к ней сзади, обнимаю за талию и целую в шею, прежде чем она меня огреет чем-нибудь тяжелым.

— Влас-с, — укоризненно шипит Марго, озираясь по сторонам, как преступница, пока я губами собираю мурашки с ее бархатной кожи.

— Тш-ш, твой телохранитель наверху. Обиделся на меня…

Она прокручивается в моих руках, упирается бедрами в столешницу и недовольно скрещивает руки на груди, закрываясь от меня. Включает начальницу отдела опеки, хотя до начала ее рабочего дня еще больше часа. Нахмурив брови, она посылает мне трехэтажные маты прищуренным взглядом.

— За что?

— Неудачно пообщались, но я хотел как лучше, — ворчу, пожав плечами.

Вопреки худшим ожиданиям, Марго вдруг мягко улыбается и обхватывает мои щеки ладонями. С нежностью смотрит в глаза, льнет ко мне вплотную и ведет кончиком своего носа по моему.

— Я вижу, как ты стараешься, Влас, и очень тебе благодарна. За все, — порывисто шепчет мне в губы.

Все, на что я сейчас способен, — ловить ее сбивчивое дыхание и вспоминать, как она стонала ночью мое имя. Признаться, это дезориентирует. Поэтому я не сразу чую подвох в преувеличенно вежливом тоне. Было гораздо проще, когда Марго фырчала, брыкалась и спорила. Держала в тонусе, а сейчас я расслабился.

— Но? — выгибаю бровь.

— Давай без самодеятельности, — импульсивно отклоняется она к плите, и я придерживаю ее за поясницу, оберегая от горячей конфорки. — Иначе мы разведемся раньше, чем оформим опеку над Любочкой.

— Угрожаешь?

— Это произойдет по твоей инициативе, — лепечет с сожалением. — Даже такой кремень, как ты, рано или поздно потеряет терпение. Фил не твой ребенок, и закономерно, что…

Устав от нотаций, я перебиваю ее поцелуем. Вновь уношусь мыслями в нашу ночь. Глубже вторгаюсь в сладкий, вкусный рот, терзаю мягкие губы, припухшие после нашей близости, дурею, как пацан неопытный.

Проклятие! Я надеялся, что станет легче после того, как я дорвусь до тела и наконец получу желаемое, но черта с два! Все только усложнилось. Я теперь ни о чем другом думать не могу. И сохранять самообладание, как прежде, рядом с Марго стало нереально.

Отрываюсь нехотя, с трудом фокусирую на ней поплывший взгляд, восстанавливаю зрительный контакт, чтобы казаться серьезнее и убедительнее, когда выдержка сыплется, как домино, и ни хрена не под контролем.

Скорее, под каблуком.

Цок-цок… Теперь в моей голове. И в сердце.

— Я никогда не беру на себя больше, чем могу вынести. Прекрати накручивать себя, Марго, развод ты при любом раскладе не получишь. Разве что после того, как сдашь меня в дом престарелых, — шучу по-черному.

Вздрагивает. Часто моргает, широко распахивая глаза. Будто испугалась не на шутку.

— Влас!

— Пока я в здравом уме, ты моя, Марго, — продолжаю безапелляционно. — А значит, и сын мой, — усмехаюсь. — С твой легкой руки я стал многодетным батей.

Она слушает внимательно. Учится мне верить, подавляя свою внутреннюю скептическую Мегеру, и это очень трогательно. Я фиксирую рукой ее затылок и, нагло воспользовавшись моментом, впиваюсь в приоткрытые губы поцелуем. Доказываю, что настроен решительно и отступать не собираюсь.

У меня нет времени на метания. Есть только здесь и сейчас. И я хочу провести этот короткий период с ней.

Старик Воронцов становится сентиментальным. Даже жаль будет отдавать эти воспоминания деменции.

Я ослабляю строгий пучок на ее голове, сгребаю шелковистые волосы в кулак, трепетно и бережно прижимаю к себе Марго, будто с ее помощью смогу отменить приговор. На секунду даю трещину. Позволяю себе расслабиться.

Она мой якорь.

На плите закипает кофе. Выливается. Шипит.

Нам плевать. Целуемся, как новобрачные. И пусть весь мир… летит к чертям.

— Бодр-рое утр-ро, Фил, — радостно пищит Любочка. — Хочешь бинчик? Вку-усно!

Не сразу понимаю, почему Марго кусается, толкает меня и в панике выбирается из моих объятий. Дрожащими руками она собирает распущенные волосы в хвост, а я, как контуженный, заторможено поворачиваюсь в сторону входа. Вижу пацана в дверном проеме, на автопилоте добродушно улыбаюсь ему, а он простреливает меня горящим от ревности взглядом.

В голове взрывается фейерверк, молниеносно отрезвляя меня.

Питерский городовой! Попались…

Так бездарно я еще ни один проект не проваливал.

— Фил, садись завтракать, — суетится вокруг сына Марго, нервничая и судорожно облизывая исцелованные мной губы.

— Нет уж, аппетит пропал, — кривится он и обиженно пятится к двери. — Лучше я сразу в школу.

— Я отвезу, — машинально отзываюсь.

— Отвали, Влас, я с тобой не поеду. Исчезни! — по-хамски выплевывает он. Но это защитная реакция.

— Не груби старшим, — пытается вразумить его мать, однако этот маленький вспыльчивый гормональный локомотив не остановить.

Он всхлипывает, вытирает нос рукавом белоснежной школьной рубашки. Чуть не плачет. Выскакивает в гостиную, гремит дверцами шкафчиков, шуршит обувью в коридоре.

— Мы на такси, — отрывисто бросает Марго и, стараясь не смотреть на меня, уходит за сыном.

Некоторое время я ошалело стою на месте, слепо уставившись в пустоту. Слышу грохот входной двери, который заставляет меня очнуться. Зажмурившись, яростно сдавливаю пальцами переносицу. До цветных мушек перед глазами.

— Пап? Скушай бинчик, — заботливо предлагает Любочка. — И все наладится, — повторяет фразу, услышанную по телевизору.

Пересекаемся с ней взглядами. Я обреченно смеюсь, треплю ее по макушке, чмокаю в щечку и обессиленно опускаюсь за стол.

— Оставь надежду всяк в брак входящий…

Малышка тут же двигает ко мне тарелку с блинами. Чтобы все наладилось, мне потребуется их вагон. Но сдаваться рано. Несерьезно это как-то, не по-Воронцовски. Еще поборемся.