Глава 17

— Мы познакомились ещё детьми, — начал Тери. — Гюстав… Нет, прежде чем говорить о Леони, нужно рассказать тебе, кто такой Гюстав.

— Бывший некромант, — сказала я. — Агнес рассказала.

— Не просто бывший некромант. Он потомок тех самых Шаренов, что первыми вышли из тени и начали служить королю ещё до принятия закона о некромантии. Прадед Гюстава был герцогом, а его бабка — урождённая Артуа. Потом случилась революция, король отрёкся от престола, его с семьёй расстреляли, началась первая война с Лоданом… Историю ты, наверное, знаешь лучше меня. Род Шарен потерял всё, кроме чести.

— Многие аристократы сохранили и свои земли, и свои деньги.

— Это те, что в войну трусливо отсиживались в Энжéре, а дед Гюстава остался в Виларе и помогал временному правительству. Допрашивал погибших вражеских офицеров и пленных самоубийц. Его сегодня упоминал Бертран — знаменитый Лоренс Шарен, недостижимый идеал всех некромантов.

— Я так понимаю, после войны у деда Гюстава не осталось ничего, кроме славы?

— Нетрудно догадаться. Зато у самого Гюстава прекрасная наследственность и врождённое благородство. Он услышал о семилетнем ребёнке с даром и приехал в нашу глушь.

Тери сделал паузу и сильнее сжал мою руку:

— Мой отец меня продал, Янира. За тридцать тысяч, как стельную корову. Формально это называлось отказом от родительских прав, но смысл не меняется. Гюстав отдал ему деньги и забрал меня в столицу. Около года возил по врачам, устранял последствия. К счастью, серьёзных травм у меня не было, а всё остальное поддавалось лечению. Ну и психика, конечно. Я шарахался от людей, отставал в развитии от своих сверстников, плохо говорил. Но Гюстав нанял мне репетиторов, отдал в закрытую школу. Стал мне отцом, матерью, другом и вообще всем.

Он вздохнул.

— Чертовски несправедливо, что именно Гюстав потерял и дар, и любимую девушку. Я хорошо помню Дени́зу, она была весёлой, доброй, светлой. Настоящим Якорем. И я мечтал о таком же. Хотя мало кто из некромантов находит Якорь к инициации, которая проходит в семнадцать лет. Обычно первое время новичок учится, ныряет неглубоко, на Той Стороне проводит не более семи-восьми минут. Гюстав всё время повторял: не спеши. Нужна не просто хорошенькая девушка, а та, с которой ты готов провести всю жизнь. Ведь Якорь — это навсегда, с годами связь только крепнет.

В его голосе послышалась злость:

— Леони Ружéн жила в нашем доме. Единственная дочь у родителей, хорошенькая, воспитанная. Я пригласил её в кафе, затем в кино, мы начали встречаться. Гюстав заметил мой интерес и сходил к Руженам в гости. Вернулся и сказал: Тери, эта девочка не для тебя. Вы слишком разные. Она избалована, расчётлива, себе на уме. Гюстав очень хорошо чувствует людей. Но я же лучше знал, кто мне подходит! Это был единственный раз, когда мы с Гюставом поссорились, а вскоре Леони переехала к нам.

— Почему ты на ней не женился?

— Я предлагал, — Тери усмехнулся. — Услышал в ответ, что она слишком юна, а я тем более. Что она хочет понять, как это — быть Якорем некроманта, что совершенно незачем сразу обременять себя официальными отношениями, у нас впереди вся жизнь.

Злость в его голосе сменилась тоской:

— Янира, не буду врать: первое время мы жили прекрасно. Я много работал, параллельно заочно учился. Гюстав настоял, чтобы я получил диплом. Леони казалась всем довольной. Мы часто путешествовали, отдыхали на море… ты видела фото. А потом она потихоньку начала отдаляться. Незаметно, по чуть-чуть. Пошли придирки: я недостаточно образован, резок и груб, не умею держать себя в обществе, со мной стыдно куда-то выйти и всё в таком духе.

— У тебя действительно отвратительные манеры, — я погладила его пальцы. — Ты слишком прямой и честный. А у меня дурной вкус, потому что мне это нравится.

— Леони не устраивало даже то, как я выгляжу. «Ты не умеешь себя подать, — говорила она. — Не следишь за собой и одряхлеешь к тридцати годам».

— И ты нанял персонального тренера и стилиста, — предположила я. — Теперь понятно, почему некромант Астер Риден похож на профессионального киноактёра. Только что-то я не заметила, чтобы ты упражнялся с гантелями или бегал по утрам.

— Бросил, когда Леони ушла.

— Зря. С твоими нагрузками нужно поддерживать форму. Не ради красоты, а для здоровья. Предлагаю с завтрашнего дня дружно наматывать круги по парку. Я бегала в университете, надо себя заставить.

— Это во сколько же нам придётся вставать? — ужаснулся Тери.

— Перенесём завтрак на полчаса. У тебя же нет строгого расписания?

— Нет. Но ты всё-таки чудовище, Янира.

— Увы, — согласилась я. — Настолько безжалостное, что всё-таки задам этот вопрос. Почему господина Ридена называют жестоким сердцеедом? Откуда все эти сплетни? Чёрт возьми, я даже зайду дальше и спрошу в лоб: сколько у тебя было любовниц?

— Две, — выдохнул он. — И сразу — да.

— Что значит «да»?

— Я спал с любовницей генерала Жерáра. И с Альбéртой Савáж, примой варьете, тоже. А ещё флиртовал и целовался с кучей известных и неизвестных дам. Всё, твоё ужасное мнение обо мне подтвердилось? Сейчас ты вежливо попрощаешься и уйдёшь? Ведь договора больше нет.

— Мне любопытно: как ты добился такой славы? Холостой мужчина, у которого к двадцати семи годам было всего две любовницы, не считая постоянной партнёрши, считается чуть ли не монахом.

— У меня не было постоянной партнёрши три года, с того момента, как мы переехали в этот дом, — тихо сказал Тери. — Леони потребовала отдельную спальню, к себе не пускала и ко мне не приходила.

Я протянула руку и пощупала его лопатки через свитер.

— Янира, ты что делаешь? — встревожился он.

— Крылья ищу, — серьёзно ответила я. — Ты же ангел, Астер Винсен Риден. Мужья в таких случаях обычно разводятся, а ты, если я поняла правильно, долго терпел и лишь потом пустился во все тяжкие.

— Хотел, чтобы она приревновала. Поэтому вёл себя не лучшим образом, отсюда и все сплетни.

— А тебе не приходило в голову, что, возможно, этим ты и оттолкнул её окончательно? Что какой бы ни была девушка, бесчестно так себя вести? Не говоря уже о загубленной репутации. По слухам, у тебя сотни любовниц и полно тех, с кем ты провёл ночь и бросил на утро! Что ты теперь собираешься делать — давать опровержение в газетах?

— Ты говоришь точь-в-точь как Гюстав, — буркнул Тери.

— Если человек, что с тобой двадцать лет, и я, которая знает тебя два дня, говорят одно и то же, может, это повод задуматься? Мне лично неприятно, что у тебя такой шлейф мнимых побед!

— Ревнуешь?

— Очень надо! Я твой Якорь, а не жена. За тебя обидно.

— Ну не думал я тогда об этом! — он вскинул голову, в полумраке глаза сверкали. — Мне было больно, я действовал сгоряча! Никак не мог понять: почему я желанен для всех, кроме Леони? Почему остальным достаточно намёка, взгляда, улыбки? Почему другие стонут от наслаждения…

— Вот только не надо подробностей твоих постельных подвигов! — перебила я его. — Я, конечно, не отрицаю, что ты неотразим, но обсуждать это не хочу. Кстати, на будущее… С кем ты встречаешься сейчас?

Он замер.

— Ты издеваешься?

— Должна же я знать, как относиться к девушке, которую встречу в твоей спальне. Просто поздороваться, пожелать ей доброго утра или принести вторую кружку кофе?

— Я не вожу в свой дом любовниц, — тон неуловимо изменился. — Тебе незачем переживать.

— Незачем так незачем, — пожала я плечами.

Очарование звёздной ночи развеялось. Плед стал колючим, ветер — холодным, а рука, которая ещё сжимала мою — ледяной.

— Ты ведь не всерьёз это спрашивала? — нарушил затянувшееся молчание Тери. — Когда я предлагал тебе быть рядом, я предлагал это во всех смыслах.

— А я чертовски непонятливая. Будь так добр, озвучь условия полностью, без намёков и недомолвок.

— Хорошо, — улыбку я больше угадала, чем увидела. — Есть даже древняя официальная форма предложения, сейчас… Янира Кэтрин Эрлан, я прошу тебя стать моим Якорем, разделить мою жизнь, мой риск и моё ложе.

— Жутко пафосно, — рассмеялась я. — А своими словами?

— У меня не будет других женщин. Никого, кроме тебя. Вообще-то, так и должно быть, мне потребовался год, чтобы изменить Леони. Связь с Якорем исключает даже мимолётные интрижки.

— То есть я тебе тоже рога наставить не смогу?

— Ты сможешь. Леони же завела любовника… — он резко оборвал фразу.

— Если тебе больно об этом рассказывать, то не рассказывай.

— Больно, — согласился Тери. — Но, когда ты вставляешь свои замечания, становится легче. Словно твоя ирония латает бреши в моей самооценке.

— Всегда пожалуйста, — фыркнула я. — И, чтобы ты знал: с виду твоя самооценка даст фору восьмидесятиметровой статуе Революции на центральной площади.

— Стараюсь, — он усмехнулся. — Только это с виду. А на самом деле… Я же верил Леони, никогда не проверял, кому она звонит, куда уходит. Ночевала она всегда дома.

— Заниматься любовью можно же исключительно ночью, да-да.

— Янира, — Тери ткнулся мне в плечо. — Я же тебе душу изливаю!

— Изливай, буду нема, как твои клиенты.

— Янира! — рассмеялся он. — И как я теперь настроюсь на душещипательную историю моей поруганной любви?

— Зато теперь всякий раз, когда вспомнишь о Леони, ты будешь не страдать, а смеяться. Смех очень сильное обезболивающее, проверено.

— Может, ты и права. Девушка, которая тебе врёт, это банально. А в один прекрасный день она приходит и заявляет, что выходит замуж. Не за тебя, а за какого-то хлыща со знатными предками и родовым замком где-то на юге Вилары. И ничего, что у хлыща залысины и очочки, а самого соплёй перешибить можно. Зато у него два высших образования, он гений, интеллектуал и тебе не чета.

Горечь в его голосе неприятно царапнула.

— Ты до сих пор её любишь, — сказала я.

— Нет, — возразил он. — Иначе бы я не искал новый Якорь. Но и десять лет на помойку не выбросишь. И обидно не то, что Леони предпочла другого, а то, что она, оказывается, тайком встречалась с ним три года. Ждала, когда хлыщ сделает ей официальное предложение, а он всё не решался: дорогая мамочка не давала согласия!

— Тери, так ты уже отомщён! Только представь: вместо красавца-некроманта, который с неё пылинки сдувал, и прекрасного дома со всеми удобствами бедная девушка получила мужа-задохлика, плесневелый замок у чёрта на куличках и требовательную свекровь в придачу! Вот это трагедия, рыдать впору!

— С тобой порыдаешь, пожалуй, — он осторожно подвинулся поближе. — Где ты была десять лет назад?

— В интернате в Истéре. Но тогда я тебе точно не понравилась бы. Ты терпеть не можешь возвышенных и нежных созданий с жертвенностью в глазах. Моя соседка говорит, что всё происходит в своё время и так, как единственно правильно.

— А я легко могу представить тебя нежной, — нагло заявил Тери.

— Твоя фантазия богаче моей. У меня остался последний вопрос.

— Какой?

— Почему Леони звала тебя Винсен, а не Тери?

— Потому что Тери — плебейское, деревенское имя. Подходит исключительно козопасам. Я не стыжусь своего происхождения, Янира. Напротив, горжусь, что всего достиг сам.

— «Не стыдно родиться в грязи, стыдно в ней умереть», — процитировала я. — Фо́рест Денжу́, великий философ пятнадцатого века.

— Как вы с Гюставом всё это помните? — поёжился Тери. — У меня в голове все эти писатели, поэты и мыслители сливаются в одного грозного бородатого старика… А каким будет ласковое сокращение от имени Янира?

— Никаким. Меня никогда не звали иначе, разные дурацкие Яни, Иры и Ниры я не перевариваю, просто не откликаюсь. Чем тебе не нравится имя Янира?

— Нравится, но должно же быть что-то домашнее, только для близких. Астер — Тери, Гюстав — Юсти, Агнес — Аги.

— Ты мог бы заметить, что я не очень домашняя, — вздохнула я покаянно и зевнула. — Идём спать. Ты сегодня полдня спал, а я нет, поэтому хочу лечь пораньше.

— Скажу тебе по секрету, до бодрого огурчика мне тоже далеко, — он поднялся и поднял меня. — Но Бертрану об этом докладывать не нужно! Высплюсь и приду в норму.

Мы спустились в кухню, где я оставила корзинку, термос и чашки, затем уже по центральной лестнице поднялись к себе. У двери моей комнаты Тери задержался:

— Насчёт общей спальни я не шутил.

— А я не шутила насчёт пробежки. Повремени, Тери, и без того скорость нашего сближения приводит меня в ужас.

— Но ты так и не ответила, — он склонил голову, и невозможная чёлка закрыла один глаз, словно повязка пирата. — Ты будешь моим Якорем?

«А какого чёрта тогда, спрашивается, я сидела с тобой на крыше, любовалась звёздами и откровенничала? Почему сейчас стою рядом, когда должна была улепётывать со всех ног? Отчего позволяю переплестись нашим пальцам, а моё сердце бьётся, словно при тахикардии?»

— Какой же ты тугодум, Астер Винсен Риден, — выдохнула я, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в кончик идеального носа.