Глава 34

Если Гюстав и удивился, он никак этого не показал.

— У меня были свои причины, — уклончиво ответил он.

Вся моя подозрительность вернулась вмиг. Как рассуждал Тери? Случайность или…

— А чего это вы в темноте сидите? — Агнес щёлкнула выключателем. — Юсти, Янира, вы что? Плакали?

— Гюстав рассказал мне о своём детстве, — нашлась я. — Это очень грустно.

«Спасибо», — беззвучно поблагодарил он.

— Конечно, грустно, — вздохнула Агнес. — Но ужин не отменяет. Юсти, я приготовила твои любимые ёжики с подливкой. Ты последнее время очень плохо ешь.

— Мы сейчас спустимся, — сказал Гюстав.

— Спасибо, — повторил он, когда Агнес ушла. — Менее всего я хотел бы озвучивать истинную причину своих слёз. Янира, простите меня. Этот разговор — первый и последний, больше я не стану вас смущать. И, скорее всего, действительно уеду.

— Что вы скажете Тери? — спросила я, поднимаясь.

— Думаете, ему это будет важно? — Гюстав криво улыбнулся. — Я не видел его таким счастливым лет пятнадцать… вру. Я вообще никогда его таким счастливым не видел. Идёмте, Агнес ждёт.

Ужин был восхитительным, но аппетита не было. Жиль тоже был чем-то огорчён, он быстро поел и выскользнул из-за стола, пожелав всем доброй ночи. Гюстав притворялся довольным, чтобы не расстраивать Агнес; он проделывал это великолепно, но я чувствовала фальшь. Мне не терпелось взять молоко и подняться к Тери.

— Завтра приедут из фирмы забирать бельё в прачечную, — напомнила Агнес. — Янира, милая, в ванной комнате стоит плетёная корзина, вещи в стирку нужно сложить до половины десятого. И проследи, чтобы то же самое сделал Тери, а то опять начнёт ворчать, что его любимая рубашка грязная.

— Его рубашка вся в крови, и костюм тоже, — забеспокоилась я.

— Там хорошие прачки, выведут, — успокоила меня Агнес. — Вот за твою сорочку, Юсти, я переживаю. Где ты так измазался? То ли сажа, то ли уголь, и жирная такая!

— Не помню, — пожал плечами Гюстав. — А ёжики ещё остались?

— Конечно, милый, — кухарка просияла. — Сейчас положу.

Меня насторожило не то, что Гюстав солгал, а то, как искусно он переключил внимание Агнес. Поблагодарив за ужин, я отправилась на кухню, вынула из холодильника бутылку с молоком и поняла, что просто не представляю, как его погреть. Перелить в ковшик?..

— Дай сюда, — подоспевшая Агнес отобрала у меня бутылку. — Без мамы росла?

— В интернате.

— Значит, своих будешь баловать, — она чему-то улыбнулась. — Смотри, наливаешь воду в кастрюльку, ставишь чашку с молоком и греешь, пока молоко не станет тёплым. Не горячим — там образуется пенка, а Тери её не любит. Правда, он и молоко терпеть не может, но если уж он у тебя капусту ест, то выпьет. Мёд стоит вот здесь, на полке, много не клади, в пот бросит. Чайную ложечку… Чего погрустнела?

— Агнес, я боюсь, — призналась я. — Не представляю, как это — растить детей.

— А ты не бойся. Оно как-то само приходит. Мой старшенький появился раньше, чем мне паспорт выдали, и ничего, справилась. А у вас и няньки будут, и я подсоблю. Тери-то малышей хочет, я слышала, сколько раз он говорил этой: только роди, я сам воспитаю.

— Ты так не любишь Леони, потому что она тебя обижала? — я не сводила взгляда с кастрюльки.

— Нет, — Агнес шумно вздохнула. — Она пыталась меня обидеть — когда Тери не видел. Называла дурой деревенской — так я и есть деревенская дура. Читать-писать уже здесь выучилась, Тери учителя нанимал. Говорить, как вы с Юсти, не умею, хоть и пообтесалась маленько. Ещё она всё время ворчала, зачем нужна кухарка, когда можно поесть в ресторане или заказывать еду на дом? Но Тери её осаживал, и хорошо так осаживал, надолго хватало… Так, пора, снимай кастрюльку.

Я неловко взялась за ручки, обожглась, ойкнула, разжала руки — и беспомощно смотрела, как на полу вода и молоко обтекают осколки чашки.

— Всё с тобой понятно, — хохотнула Агнес. — Второй Тери. Не обварилась хоть? Сунь скорее руку под холодную воду, чтобы кожа не облезла.

— Не обварилась, — смотреть на Агнес было стыдно. — Я уберу, где тряпка?

— Ну уж нет, — замахала она руками. — Своей кухней я рисковать не хочу! Как же ты кофе варишь?

— Кофе — это другое, — я вздохнула.

— Не надо вздыхать, — Агнес подняла с пола кастрюльку и отправилась к раковине. — Можешь разбить ещё десять чашек… да хоть всю посуду перебей! Лишь бы у Тери всегда было такое выражение лица, как сегодня.

Она достала новую чашку, сама подогрела молоко, размешала мёд и протянула мне:

— Неси, не пролей.

Пока я поднималась, виновато думала: неуклюжесть лечится? Может, мне стоит побольше времени проводить на кухне, запоминая, что и как делает Агнес? Не сейчас, потом, попозже… В спальне горел свет, Тери в пижаме сидел на кровати.

— И куда ты пропала? — сердито спросил он.

— Разбирала вещи, разговаривала с Гюставом, ужинала, грела тебе молоко, разбила чашку и испачкала пол в кухне, — старательно перечислила я. — Изволишь отчёт в письменном виде?

— Поминутный, — Тери с отвращением уставился на чашку в моей руке. — Янира, давай выльем это за окно, а Агнес скажем, что я его выпил?

— Там мёд, — я села с ним рядом. — Напомнить, сколько тебе лет, могущественный некромант Астер Винсен Риден?

— Именно! Взрослые мужчины не пьют молоко, это для детей!

— Взрослые мужчины не капризничают.

— Я не капризничал в детстве, — он взял чашку, словно там был яд. — Мне можно.

— Вот интересно, — улыбнулась я. — Когда ты работаешь, ты собранный, строгий, суровый, даже слишком. А дома превращаешься в мальчишку.

— Со Смертью не шутят, — стал серьёзным Тери. — Она не прощает фамильярности.

Он глубоко вздохнул и залпом выпил молоко. Скривился и поставил пустую кружку на тумбочку:

— Заметь, что я совершил подвиг ради прекрасной дамы, как в ваших стихах… Кстати, что это за поэма, в которой упоминается нежить, похожая на Гюстава?

— «Баллада о потерянных душах», очень известная вещь. Хочешь, я тебе почитаю? Она недлинная. Гюстав как раз принёс мне томик из собрания сочинений Теризе.

— Гюстав к тебе явно неравнодушен, — заметил Тери. — Обычно свои драгоценные книги он не даёт никому. Читай, если тебя не пугает то обстоятельство, что я буду ёрзать и зевать.

Я сбегала за томиком, забралась на кровать, а Тери пристроился рядом. Он не зевал, но смотрел весьма скептически. Когда я открыла книгу, половинка снимка, о которой я совсем забыла, медленно спланировала на кровать оборотом кверху.

— Так, — многозначительно протянул Тери. — Прячем фотографии любовников? И кто же у тебя там?

Вместо ответа я показала ему лицевую сторону. Он поперхнулся:

— Не ожидал от тебя.

— Я сама от себя не ожидала, — честно сказала я. — Твоя самооценка довольна?

— Шерванские горы по сравнению с ней — жалкие холмики. Кстати, у меня есть более удачный снимок, и без оборванного края.

— Обойдусь оригиналом: по сравнению с фотографией у него много преимуществ.

— Например, это? — Тери переплёл наши пальцы. — Читай стихи, а то мне не терпится предъявить тебе и остальные преимущества.

Строчки самой знаменитой поэмы Теризе в полумраке спальни звучали таинственно и чарующе. «Идём же со мной в мой неведомый край, зачем тебе скучный безрадостный рай…» Тери не ёрзал, напротив, слушал очень внимательно.

— Этот ночной дух наобещал девушке золотые горы, а на самом деле собирался её убить, — хмыкнул он, когда баллада закончилась. — Сделать такой же ночной нежитью. Хорошо, что Риверден вовремя вернулся.

— То есть тебе не жаль Сиронко, который рассыпался звёздной пылью?

— Нисколько, — Тери обнял меня. — Нечего обольщать чужих невест.

— А если он влюбился? «Неведомым сладким огнём я объят…»

— Знаешь, я не считаю, что любовью можно оправдать насилие. Красивые слова — это слова, а факты — это факты.

— Ты не романтик, — я поцеловала его подставленные губы.

Томик Теризе был забыт. Губы Тери пахли мёдом, его прикосновения были трепетными, а тонкий шёлк пижамы не скрывал желания.

— Тебе запрещены физические упражнения, — напомнила я.

— Девятый час, — выдохнул он. — Это почти десять, а десять вечера — почти следующий день. Я прекрасно себя чувствую, только что вставал, голова больше не кружится… Янира, ты же сама этого хочешь!

— Бертран велел терпеть до утра, — мысленно я поблагодарила Гюстава за раскрытый секрет, иначе вряд ли решилась бы нарушить предписание врача.

— К чёрту! — Тери поднялся и повернул ключ в дверном замке. — Всё, ты у меня в плену. Считай меня озабоченным мальчишкой, кем угодно!

— Я ещё не прочитала твою книгу о мужской физиологии, — попыталась отшутиться я.

— Ничего, я тебе подскажу, что делать, — верх пижамы полетел на пол, — хотя, уверен, ты и сама догадаешься, — штаны последовали туда же.

Мои фантазии не подвели: Тери был совершенен везде. Янира, ты тоже сопливая девчонка, раз не можешь сдержать влечения… Моя пижама улеглась сверху на пижаму Тери. Эх, зря я не надела тот комплект с кружавчиками!

— Красивая, — выдохнул Тери. — Какая ты красивая… Это даже хорошо, что я немного не в форме, — шептал он между поцелуями, — иначе всё кончилось бы слишком быстро.

Спустя полчаса я твёрдо знала сразу несколько вещей. Первая — страсть не мешала Тери одновременно быть невероятно нежным и сочетать напор с бережным вниманием к партнёру. Вторая — он очень сильно преуменьшил свою тактильность: любое прикосновение вызывало отклик и тихий стон. Была ещё и третья, но я искренне надеялась, что перегородки в доме достаточно плотные, чтобы о ней не заподозрил никто, кроме меня.

— Не разочарована? — тихо спросил Тери.

Пошутить не повернулся язык. Слишком напряжённым тоном был задан вопрос, слишком сильно Тери переживал, что, по его меркам, мог оказаться не на высоте.

— Нет.

Он выдохнул, подтянул меня к себе и зашептал на ухо:

— Я могу лучше, честное слово.

— Проверим утром, — я натолкнулась на его взволнованный взгляд и не выдержала: — Некуда лучше, Тери. Ты совершенство во всём.

Теперь он расслабился, обнял меня одной рукой и закрыл глаза. Я прислушивалась к его ровному дыханию и думала о том… Да ни о чём я не думала, просто млела. Внутри появилось удивительное чувство правильности происходящего. Какая разница, кто привёл нас друг к другу — Гюстав или та судьба, в которую верит Лили? Сейчас мы вместе. Вместе. Однажды великий поэт сказал, что любовь — это болезнь.

Мне понадобилось четыре дня, чтобы определить диагноз.