Глава 14

Я смотрю на просторы глубокого синего и насыщенного зеленого цветов внизу.

– Я никогда раньше не видела столько озер!

Бесчисленные водоемы странной формы разбросаны во все стороны, куда только хватает глаз. Их так много, что я не могу сказать, перемежается ли суша с водой или вода с сушей.

А в центре всего этого – колония прямоугольных зданий, крыши которых представляют собой яркую коллекцию красных, зеленых и синих цветов.

– Все это – часть дельты Юкон-Кускоквим. Впереди нас Берингово море, – объясняет Джона, его глубокий голос проникает в мои уши.

Я нацеливаю «Кэннон» Саймона и пытаюсь сделать несколько снимков захватывающего дух пейзажа. Блики солнца, отражающиеся от стекла, затрудняют работу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Этот самолет определенно получше. Разве я кричу?

Джона ухмыляется, демонстрируя идеальную белозубую улыбку.

– Нет, ты молодец. – Его ястребиные глаза осматривают небо вокруг нас. – Это отличный день для полетов. Ветер не такой сильный, как обычно.

– К тому же ты намного лучше, чем тот последний пилот-мудак, который у меня был.

Я с трудом сохраняю спокойное выражение лица, делая снимки красочного города, чувствуя взгляд Джоны на своем лице. Жду его остроумного ответа.

– Это Квигиллингок, куда мы и направляемся, – говорит он вместо этого.

– Такое ощущение, что мы только взлетели.

– До него всего тринадцать минут полета. Большинство поездок в деревни такие же короткие. Даже путь до Уткиагвика занимает у нас менее двух часов, а это самая северная точка Аляски. – Джона отклоняет самолет вправо, и я чувствую всплеск бабочек в животе.

Но, признаюсь, это уже не так страшно, как раньше.

Хотя вид сверху живописный, реальность внизу – это совсем другая история.

Я наконец-то снова ощущаю возможность дышать и говорить.

– Все деревенские аэропорты похожи на этот?

Если это место вообще можно назвать аэропортом.

Потому что если это так, то я не хочу смотреть на остальную Аляску.

– Не-а. Это один из самых опасных, – непринужденно говорит Джона, словно не обращая внимания на рывки и тряску самолета, пока направляет нас по узкой, неровной гравийной дороге с водой по обеим сторонам. Мы, по сути, просто высадились на пятачке острова.

– И ты подумал, что будет отличной идеей взять меня с собой?

– Крещение огнем.

– Я уже крестилась, спасибо.

Не то чтобы я ходила в церковь за последние два десятилетия. Я делаю успокаивающий вдох.

– Я думала, что мы соскользнем в воду.

Джона ухмыляется, снимая гарнитуру, когда мы, наконец, останавливаемся недалеко от лазурно-голубого сарая без окон, у которого сидят два человека, рядом с ними квадроцикл. Джона щелкает рядом переключателей, которые приводят пропеллер к медленной остановке и выключают двигатель.

– Возможно, ты бы нырнула туда с другим пилотом. Но я слишком хорош.

И слишком самоуверен.

Отстегнув ремень безопасности, Джона тянется всем телом к креслу позади меня, его твердая грудь прижимается к моему плечу, пока он пытается что-то отстегнуть. Я чувствую запах мяты в его дыхании. Это заставляет меня поджать губы от беспокойства, что мое дыхание не такое свежее.

Те двое идут к нашему самолету. Они одеты так же, как все, кого я до сих пор встречала на Аляске, – фланель и хлопок сверху и джинсы с ботинками.

– Почему мы здесь, еще раз?

– Чтобы завезти портативный аппарат искусственной вентиляции легких. – Джона, наконец, вытаскивает красный чемоданчик одной рукой. Я вынуждена отодвинуться, чтобы не попасть под удар по голове. – Давай. Пора познакомиться с одним из клиентов «Дикой Аляски». – Открыв дверь, он ловко выскальзывает наружу.

Я не так грациозна при спуске, теряю опору и спотыкаюсь на пути вниз. К тому времени, как я огибаю самолет, Джона уже передает чемодан.

– …из-за песка, поднятого ветром в последние пару дней, – говорит женщина. – По крайней мере, сегодня все не так плохо.

Это женщина средних лет, коренная жительница Аляски, с добрым лицом и черными от сажи волосами, собранными в хвост. У нее легкий акцент, похожий на акцент моего отца, Агнес, Майкла и почти всех остальных людей, которых я встретила здесь и которые всю свою жизнь провели на Аляске. Он напоминает мне акцент девушки из университета, которая выросла почти в восьми часах езды в Су-Сент-Мари. У нее была своеобразная манера говорить: гласные звучали дольше, некоторые согласные отсутствовали. В целом, она не торопилась в произнесении слов. Даже несмотря на то, что эти диалекты не одинаковы, в них отчетливо различимо «северное» звучание.

– Это должно ей помочь. Простите, что так долго добирался сюда. – Джона привычным жестом приглаживает волосы. Интересно, действительно ли его бейсболку нужно поправлять, или это бессознательное движение?

– Эти новые намного меньше. – Женщина удивленно смотрит на футляр в своей руке. – Эвелин сказала, что вы донимали Анкоридж, пока они не сдались?

– Они говорили ей, что смогут только на следующей неделе, но это полная чушь. Они держали этот в кладовке на всякий случай.

– Ты спаситель, Джона.

Любопытный взгляд женщины переходит на меня.

– Энид, это Калла, дочь Рена. Она приехала из Торонто. Я показываю ей, чем мы занимаемся.

Лицо женщины расплывается в улыбке.

– Здесь все знают твоего отца. И Джону. – Она кивает на него. – Они всегда помогают. Это стоит денег, но они помогают.

– Содержание самолетов обходится недешево, – лекторским тоном произносит Джона.

Энид отмахивается от него с легкой усмешкой.

– Я знаю, знаю. Я шучу. Вы, ребята, самые лучшие. Я всегда могу рассчитывать на вас.

– Мы уже отправляемся. Поставьте аппарат искусственной вентиляции легких девочке прямо сейчас и позвоните в офис, если понадобится что-то еще, – говорит Джона, уже делая шаги обратно к самолету.

– Скажи Рену, чтобы скорее приезжал. У меня будет для него немного красных водорослей, – окликает Энид.

Я улыбаюсь, и, помахав руками, мы идем к самолету.

– Красные водоросли?

– Они много едят их здесь.

– А мой отец…

– Ненавидит их, но никогда нельзя отказываться от еды деревенских жителей. Они сами добывают себе пропитание. Это большой труд, и это важный жест с их стороны, когда они предлагают тебе свою пищу.

– Энид – врач?

– Не-а. Она что-то вроде медсестры. Ее обучили базовому уходу, и она регулярно обращается к докторам в Бангоре. Иногда мы прилетаем с врачом, чтобы организовать клинику и осмотреть жителей деревни.

– Значит, если кому-то нужно попасть в больницу…

– Для экстренных случаев есть медэвакуация, в противном случае они вызывают нас. Мы уже забирали людей с серьезными травмами. – Тон Джоны становится мрачным. – Эти полеты всегда кажутся в пять раз длиннее.

Но я готова поспорить, что Джона никогда не отказывается их совершать. Он может быть ослом, но он, похоже, осел с тягой к помощи другим.

– Что случилось с той маленькой девочкой?

– Сильная астма, и ее ингалятор в последнее время не очень помогает. Ей нужен аппарат искусственной вентиляции легких, а тот, что у них был – динозавр, судя по звукам, – вышел из строя на прошлой неделе. Теперь, по крайней мере, бедный ребенок сможет снова дышать. – Джона вздыхает, и в этом простом звуке я чувствую огромное облегчение.

– Зачем ее семье жить здесь, если у нее проблемы со здоровьем? Будь я на их месте, я бы переехала в Бангор.

Джона украдкой смотрит в мою сторону, сильно нахмурив лоб.

– Потому что ее семья живет здесь уже сотни лет. Это их дом. Это все, что они знают. Это то, как они хотят жить. – Он говорит об этом так буднично, словно другого объяснения нет, и нет необходимости уточнять.

– Я не понимаю.

– Ты и не обязана – ты просто должна уважать это.

Теперь Джона читает лекцию мне. В голову приходит еще одна мысль.

– Так вот почему ты торопил меня с утра?

– Ты имеешь в виду, что возможность маленькой девочки дышать была важнее твоего тщеславия?

Я закатываю глаза, принимая это за подтверждение.

– Ты мог бы сказать мне. Тогда я бы не решила, что ты просто ведешь себя как мудак.

– И где же тут веселье? – Джона открывает мою дверь и придерживает ее для меня.

– Значит, у тебя есть манеры, – бурчу я, садясь на свое место.

– Обычно я приберегаю их для девушек, но сегодня сделаю исключение, – бросает он в ответ, не пропуская ни одного удара, и захлопывает мою дверь, прежде чем я успеваю ответить.

– Ублюдок, – бормочу я, закусывая нижнюю губу, чтобы не улыбнуться.

Однако его колкие замечания уже не так жалят, как в начале.

Вообще-то, думаю, что мне начинает нравиться этот балаган.

Я жду Джону, пока он делает два медленных круга вокруг самолета, его мозолистые пальцы гладят металлический корпус, брови нахмурены в напряженном внимании. Наконец, он забирается внутрь.

– С самолетом что-то не так?

– Ни трещин, ни утечек. Все хорошо.

– Значит… Куда дальше? – спрашиваю я, когда он снова начинает щелкать выключателями.

– То есть ты еще не бросаешь меня? – Он говорит это шутливым тоном, но я чувствую сомнение.

– А ты хочешь, чтобы бросила?

Он больше не может терпеть такого пассажира?

Следует долгая пауза.

– Нет. Не хочу.

– Что ж, хорошо тогда. Только не упади в воду, ладно?

Джона усмехается, надевая гарнитуру.

– Если ты думала, что посадка здесь была захватывающей, подожди, пока мы не взлетим.

* * *

Джона выключает двигатель. После дня, проведенного под его почти непрерывный рев, тишина кажется еще более безмятежной.

Сняв гарнитуру, я откидываюсь на сиденье и смотрю на здания «Дикой Аляски». Солнце все еще высоко, хотя уже больше восьми вечера. Голова болит от усталости и перевозбуждения, а еще от голода. За весь день я съела только яблоко, банан и горсть крекеров, которые Агнес предложила мне во время одного из наших возвращений на базу.

– Значит… – Джона вздыхает. – Просто зарабатываю деньги, верно?

Если его миссией было заставить меня сегодня взять свои слова назад, то он блестяще преуспел в этом. Это был долгий и утомительный день посадок на ухабистые взлетно-посадочные полосы, которые представляют собой не что иное, как короткие грунтовые дороги, изолированные тысячами километров в основном необитаемой земли во всех направлениях. Почти каждая поездка сегодня была сделана ради жителей деревень, чтобы передать им предметы первой необходимости, которые были заказаны несколько недель назад. Джона знал всех этих людей по именам. Он шутил с ними и извинялся за ожидание. Они благодарили его, хотя большинство ждали у этих взлетно-посадочных полос уже несколько часов. Одна из них несколько дней была недоступна из-за сильного тумана, который не позволял пилотам там приземляться.

Улыбаясь этому парню, я думала о том, сколько раз я заказывала косметику или одежду через интернет, только чтобы испытать глубокое разочарование, придя домой с работы и обнаружив, что товар не доставлен. И о моей маме, которая однажды уронила телефон в раковину и заказала новый с доставкой на следующий день. Она задержалась дома из-за этого. Посылка наконец-то пришла как раз тогда, когда я возвращалась домой с работы, и поэтому я имела удовольствие наблюдать, как мама издевается над курьером, рассказывая, как она потеряла целый день своей жизни, что телефонный оператор должен понимать, насколько важен телефон в современном обществе, что компания-поставщик почты должна модернизировать свою систему, чтобы доставлять продукты в более короткий срок, как они не ценят время своих клиентов и почему она заслуживает компенсации за потерянные часы работы – и все это время мужчина в униформе с вынужденным терпением и остекленевшим взглядом ждал, пока она распишется за получение. Словно настолько привык к тому, что люди кричат на него из-за, казалось бы, важных посылок, что их слова просто пролетают мимо его ушей. И я держу пари, что это происходит постоянно.

Моя мать, которую никогда нельзя было назвать терпеливой, ругала совершенно незнакомого человека за мобильный телефон, который пришел в тот день, когда должен был прийти; а в это время житель деревни весело болтал с Джоной, показывая ему фотографии хаски, которых он тренировал для какой-то большой гонки на собачьих упряжках, и который несколько дней ждал пенициллин в этом поле, которого в деревенской клинике, в свою очередь, ждали неделями.

Я не удивлена, что моя мать плохо адаптировалась здесь.

И я начинаю понимать, какой Джона увидел меня – двадцатишестилетнюю девушку, появившуюся в танкетках на высокой платформе и шляпе от «Брикстон», с двумя огромными чемоданами на буксире – и почему захотел сбить с меня спесь.

– Просто зарабатываешь деньги и доставляешь пиццу, – в шутку поправляю я.

– Точно, – хохотнул он. – Но ты видела, как засветилось лицо того ребенка?

– Самый счастливый маленький именинник, которого я когда-либо видела.

Джона трясет головой.

– А ты почти все испортила.

Я испускаю стон.

– Это была бы твоя вина.

Он бросает на меня недоуменный взгляд, и я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться.

– С чего мне было тебе поверить?

Когда сегодня подъехало такси и передало Джоне две коробки с пиццей из «Джиджи», я решила, что это наш заказ. А потом, когда Джона сказал, что мы везем ее в деревню на шестой день рождения маленького мальчика вместе с другими грузами, то решила, что он меня разыгрывает.

Умирая с голоду, я потянулась к пицце, чтобы оторвать кусок и счистить с него сыр, когда Джона закричал и выхватил коробку.

Слава богу, потому что мать и маленький мальчик ждали нас у взлетно-посадочной полосы, когда мы прибыли в деревню с населением в триста человек. Глаза мальчика были огромными от радости и предвкушения. Его мама объяснила, что с тех пор, как в прошлом году сельская учительница – женщина из Чикаго – рассказала классу об этом популярном блюде, все, что ее сын хотел получить на свой день рождения, – это пиццу.

Кстати о пицце…

– Я голодна.

И вымотана.

– Да, я тоже. Хорошо, что мы закругляемся. – Джона вздыхает и отстегивает ремень безопасности.

Но пока не собирается выходить. Я вижу, он хочет что-то сказать, но потом передумывает. Мы остаемся в неловкой тишине.

– Ну, спасибо, что взял меня с собой. И не разбился, – продолжаю я, надеясь снять внезапное, странное напряжение. – Мне было весело.

И, что еще более важно, я начинаю понимать, насколько «Дикая Аляска» важна для многих людей; сколько деревень полагаются на моего отца, Джону и других пилотов, которые привозят им все необходимое для выживания.

И это при том, что такой груз лежит на плечах папы с двадцатилетнего возраста.

Между тем мне двадцать шесть, и я даже не хочу брать на себя ответственность за содержание домашнего животного.

Взгляд Джоны на мгновение останавливается на мне, а затем устремляется в боковое окно.

– Благодари своего отца. Это он заставил меня взять тебя с собой.

– Уверена, заставил, – бурчу я, когда Джона выскальзывает из самолета.

Почему он не может просто признать, что ему тоже понравился сегодняшний день?

Когда я выхожу, к самолету идут папа вместе с Агнес.

– Итак? Куда вас, ребят, занесло? – спрашивает отец, его любопытный взгляд перемещается между нами.

– Калла? – переспрашивает Джона.

Внезапно я снова чувствую себя девятилеткой, возвращающейся домой для мучительного допроса «что ты сегодня выучила в школе». Только тогда мои ответы были неохотными и сводились к «всякой ерунде», а сейчас я перечисляю названия деревень, которые не могу выговорить, и передаю приветы от людей, которых повстречала.

– Я так понимаю, ты сделала несколько фотографий? – Папа кивает на «Кэннон» Саймона.

– Пока у меня не села батарейка на полпути.

– Тогда завтра тебе снова придется прогуляться с Джоной, – непринужденно говорит Агнес, ее губы трогает крошечная, веселая ухмылка.

Я уже собираюсь сказать «Конечно!», когда руки Джоны поднимаются в знак капитуляции.

– Я совершил свое покаяние. У нас тут полно пилотов. – Я чувствую, как неожиданно вытягивается мое лицо, а желудок опускается. – Серьезно, Рен. Она, пожалуй, худший пассажир из всех, что у меня были. Тебе должно быть стыдно.

У меня отпадает челюсть.

– Эй! Я была отличным пассажиром!

Суровое выражение лица Джоны наконец-то раскалывается от его улыбки.

Он шутит, понимаю я. На меня накатывает облегчение.

Сопровождаемое волной замешательства. Почему мне стало легче? Почему меня вообще волнует, хочет ли Джона снова взять меня с собой?

Потому что, несмотря на то, что большую часть этого дня я провела, вцепившись в сиденье и повторяя коротенькие молитвы себе под нос каждый раз, когда мы взлетали или приземлялись, это был страшный и волнующий день, подобного которому я никогда не испытывала раньше, вот почему.

День, который я не могу описать. День, который я, наверное, запомню на всю оставшуюся жизнь.

И тот факт, что я была с Джоной, вероятно, сыграл свою роль в этом.

Конечно, он грубоват. Он может быть слишком дерзким, слишком прямолинейным и слишком откровенным. Ему просто необходимо научиться не высказывать свое мнение по любому поводу. Но еще он может быть игриво остроумным и вдумчивым. И как бы он ни старался, ему не удается скрыть тот факт, что жители деревень ему небезразличны.

– Эй, Барт не обнаружил в Бетти никаких проблем? – спрашивает Джона, повторяя свое любимое движение «рука-кепка-волосы».

Мой отец трясет головой.

– Сказал, что дважды обшарил ее вдоль и поперек и не смог ничего найти. Начинаю думать, что это все воображение Джорджа, что вполне вероятно. Парень до сих пор уверен, что птица влетела в его пропеллер, потому что Бобби не зашила дырку в его счастливых носках.

– И что он ударился об этот пень и сломал шасси из-за черной кошки на ступеньке перед домом, – добавляет Джона.

– Джордж немного суеверен, – объясняет мне Агнес преувеличенным шепотом.

– Не думаю, что виню его.

Птица в пропеллере? Сломал шасси? Я рада, что мы не начали день с подобных историй.

– Мы не можем позволить себе держать ее в ангаре дольше, чем нужно, особенно с учетом надвигающейся крупной погодной ситуации. Мы можем остаться на земле на все выходные, – говорит папа.

– На все выходные? – повторяю я. – Я смогу добраться до Анкориджа к своему рейсу в воскресенье?

– Может, и нет, – признает он, а затем медленно добавляет: – Если ты беспокоишься об этом, Джона может вылететь с тобой в Анкоридж в пятницу утром. Дождь должен начаться только той ночью. Ты можешь провести пару дней в городе. – Его брови сходятся вместе. – Там тебе, наверное, будет попривычнее.

– В пятницу утром.

Это означает, что у меня остается только один-единственный день здесь.

Один день с отцом.

– Тогда ты успеешь на воскресный рейс домой. – Его серые глаза опускаются на землю, словно выискивая что-то в выбоинах.

Он чувствует то же, что и я?

Что я только что приехала и еще не готова попрощаться?

«Я могу остаться», – напоминаю я себе. Но почему бы папе просто не попросить меня об этом?

Кроме очевидного ответа – что он не хочет, чтобы я была здесь.

Я заглушаю неуверенный голос маленькой девочки в своем сознании и ищу другую причину.

Может, он думает, что я хочу улететь. Может, он не хочет ничего говорить и заставлять меня чувствовать себя обязанной. Так же, как он никогда не просил остаться мою мать.

Я чувствую на себе тяжелый взгляд Джоны. Словно прочитав вихрь противоречивых мыслей в моей голове, он кивает мне с широко раскрытыми глазами: «Ты знаешь, что тебе нужно делать».

Я колеблюсь.

– Или я могу просто перенести свой рейс на следующие выходные.

Брови отца изгибаются дугой, пока он внимательно смотрит на меня.

– Ты этого хочешь?

– Я имею в виду, если ты не против, чтобы я подольше пожила у тебя. Я знаю, что ты начинаешь лечение на…

– Я не против, – быстро отвечает он, после чего улыбается и, если я не ошибаюсь, вздыхает с облегчением. – Это и твой дом тоже. Здесь, на Аляске.

– Ладно. Тогда я останусь еще ненадолго.

Правильное ли это решение?

Агнес сияет, а Джона кивает, и это заставляет меня думать, что так оно и есть.

Ветер с утра усилился и гуляет между нами, шевеля волосы и вызывая дрожь в теле, напоминая мне, что у меня нет теплой одежды.

– Кстати, ты забрал мои сумки?

– Да… Об этом… – Папино лицо кривится. – Когда Билли пошел в камеру хранения, чтобы принести твои чемоданы, то не смог их найти.

И вот так просто лопается маленький счастливый пузырик, который вырос вокруг меня.

– Что значит «не смог их найти». Они их потеряли?

Мои вещи… мои туфли…

– Со всеми этими задержками и перетасовками туда-сюда их, вероятно, просто куда-то засунули. Я уверен, что скоро они найдутся.

– А если нет? – мой голос дрожит.

Отец задумчиво хмурится.

– Страховка обычно покрывает пару сотен баксов. У тебя же есть страховка, да?

– Да, это возместит, возможно, свитер и пару туфель, – бормочу я. Мой бодрящий день только что рухнул на дно. – С тех пор как я приехала сюда, я ношу две пары джинсов. Как я смогу продержаться еще дольше?

Джона, который молчал все это время, предлагает со слабыми нотками веселья в голосе:

– Я буду более чем счастлив отвезти тебя в магазин Мейера за парочкой вещей.

Я тычу пальцем в воздух перед ним.

– Это твоя вина. Если бы ты изначально взял самолет побольше, мой багаж не потерялся бы.

– Если бы ты собрала вещи на неделю, а не на год, нам бы не пришлось оставлять твой багаж, – спокойно отвечает он.

– Эй, ты же сам признал, что был ослом в той истории!

Почему он снова меняет свой тон?

– Дай на это день или два, – спокойно говорит Агнес, вечно мягкий судья, вмешивающийся в споры между враждующими командами. – Такие вещи случаются, но они имеют свойство разрешаться.

Я стискиваю зубы, борясь с желанием назвать это чушью. Я знаю, что Агнес просто пытается помочь.

Отец вздыхает.

– Давай, малая. Пойдем домой.