Глава 16

– Эй. – Рука отца свисает из открытого окна грузовика. – Ты уверена, что в порядке?

– Я в порядке. Я просто перекушу, а потом немного отдохну на крыльце.

После аварии я вернулась в «Дикую Аляску» с папой, но обнаружила, что не могу спокойно сидеть в офисе, отчасти из-за адреналина, все еще бурлящего в моих венах, а еще потому, что моя рубашка оказалась испачкана кровью Джоны.

Самолеты «Дикой Аляски» временно сняли с рейсов, пока Федеральное управление гражданской авиации не скажет обратное. Папа сказал, что возвращается на место аварии, чтобы встретиться с одним из следователей, поэтому предложил подбросить меня до дома.

Мой взгляд блуждает по тихому маленькому домику по соседству.

– Как ты думаешь, когда Джона вернется?

– Уже скоро. Они захотят хорошенько проверить его, прежде чем отпустят, на случай, если у него травма головы.

Я сдержанно киваю. Это чувство в моем нутре – тот ужас, который охватил меня, когда я увидела обломки, – сохраняется и сейчас, спустя несколько часов.

– С ним все будет хорошо, Калла.

– Да, я знаю. – Я пожимаю плечами.

– Ладно. Ну, позвони мне, если захочешь зайти позже. – Отец несколько раз кашляет, а затем прочищает горло. – У тебя все еще есть мой номер?

В доказательство я поднимаю листок бумаги, который он вручил мне пять минут назад.

Грузовик начинает катиться вперед, но резко останавливается. Губы отца изгибаются в раздумье.

– Знаешь, я думаю, что старое кресло твоей мамы все еще может быть в гараже. То, в котором она сидела на крыльце. Там куча вещей, которые она завернула и убрала на зиму.

– Ты имеешь в виду зиму двадцать четыре года назад?

– Ага… – Папа почесывает подбородок, на его губах появляется робкая улыбка. – В любом случае ты можешь найти там что-нибудь полезное.

С этими словами он отъезжает, грузовик движется по подъездной дорожке с грохотом и рывками. Я молча наблюдаю за ним, гадая, действительно ли он так спокойно относится к сегодняшней аварии или просто хорошо это скрывает.

Я замечаю, как он притормаживает на главной дороге, чтобы поговорить с проезжающей мимо девушкой на велосипеде. Я не сразу понимаю, что это Мейбл.

Она мчится по подъездной дорожке, ее длинные волосы развеваются на ветру. К тому времени, как Мейбл добирается до меня, она задыхается, и я понимаю, что она уже услышала о Джоне. Ее глаза увеличиваются при виде моей рубашки.

– Это был всего лишь порез. Десять швов, наверное, – заверяю я ее, цитируя отца.

Мейбл сдергивает рюкзак с плеч. Он с грохотом падает на землю.

– Я была в городе, покупала продукты, когда услышала, как кто-то сказал, что Джона разбил свой самолет и ему пришлось лечь в больницу. Я поехала туда, но меня не пустили к нему, и поначалу я не могла дозвониться до мамы, но потом дозвонилась, и она сказала мне, что с ним все в порядке и чтобы я шла домой, но я так волновалась, – рассказывает она, ее слова вылетают быстро и панически, дыхание сбивчивое, словно она всю дорогу сюда крутила педали изо всех сил.

– Он будет дома через несколько часов. Но он в порядке.

– Ладно. – Мейбл медленно кивает, как будто ей требуется время, чтобы понять этот ответ, довериться ему. Она смахивает волосы со лба. – Можно я побуду с тобой до тех пор? – В ее голосе звучит отчаяние.

Джона может оказаться в порядке, но так же легко может и не оказаться. Что-то страшное случилось с близким ей человеком, и она не хочет оставаться одна.

Я понимаю, что тоже не хочу оставаться одна.

– Конечно, можно, – улыбаюсь я. – Надеюсь, тебе интересно будет покопаться в старом хламе.

* * *

– Ты в порядке?

– Конечно, я в порядке. Меня не было в самолете, мам.

– Но тебе же все равно было страшно видеть это.

– Да, – признаю я.

До моего уха доносится ее вздох.

– Я помню те дни, когда слышала истории о неудачных полетах. Я считала, сколько раз они поднимались в воздух каждый день, и вероятность того, что может произойти что-то плохое, становилась гораздо выше из-за этого. Особенно в таких маленьких самолетах. Они не похожи на большие реактивные лайнеры, которые работают почти полностью на компьютерах и имеют резервные копии резервных копий. Доходило до того, что каждый день твой папа выходил за дверь, а я гадала, не в последний ли раз я вижу его живым.

– Это было трудно пережить.

– Трудно? Это сводило меня с ума. Я никогда не была предназначена стать женой пилота.

Профессия Саймона, разумеется, намного безопаснее, чем работа моего отца. Если не считать одного пациента, который запустил в него статуэткой головы Зигмунда Фрейда из серебра – промахнувшись, но проделав дыру в стене, – самыми большими профессиональными рисками Саймона были порезы бумагой и отсиживание задницы.

– Слава богу, что есть этот Джордж. Представляешь, что могло бы случиться?

Да, слава богу, что есть Джордж и Джиллиан, его маленькая хула-девушка. Но, что более важно, слава богу за то, что Джона устроил эту проверку на вшивость. Если бы он не настоял на том, чтобы полетать на Бетти, в самолете с загоревшимся двигателем оказались бы молодая мать и новорожденный ребенок.

Кто знает, была бы эта посадка более мягкой?

Вполне возможно, что сегодня Джона спас им жизнь.

– Они все еще работают! – восклицает Мейбл позади меня. Я поворачиваюсь и вижу ее с широко расставленными руками, между которыми натянута нитка красных, синих и зеленых рождественских лампочек.

– Я не могу в это поверить!

– Чудо, правда? – хихикает Мейбл. – Я проверю остальные.

– Чему ты не можешь поверить? – спрашивает мама.

– Подожди, мам, – бормочу я, отодвигая телефон ото рта. – Если у нас будет достаточно, мы сможем сделать из них навес, закрепив под потолком.

Глаза Мейбл расширяются.

– О, это будет выглядеть так круто.

– Калла! С кем ты разговариваешь?

– С дочерью Агнес, Мейбл. Ты знала, что папа хранит все твои вещи?

Как и все остальные.

Мы с Мейбл провели почти два часа, копаясь в стопках пыльных пластиковых коробок из самого дальнего угла гаража, чтобы отыскать все – от праздничных украшений до садовых гномов и причудливых солнечных часов.

– У Агнес есть дочь? Почему ты не рассказала мне?

«А почему ты не рассказала мне обо всех этих телефонных разговорах между тобой и моим отцом?» – хочу я бросить в ответ, но прикусываю язык.

– Не было возможности.

Честно говоря, мы не разговаривали по телефону с понедельника. Есть много такого, о чем я должна рассказать маме, но не могу сделать это по СМС. Но сейчас не время.

– Мы нашли твое плетеное кресло под брезентом. Оно в неплохом состоянии, – говорю я, пытаясь перевести разговор на более легкую тему.

Подушки серьезно потрепали время, влага и какие-то животные, скорее всего мыши, но сам каркас кресла достаточно прочный, чтобы выдерживать вес.

Мы вытащили все это, а затем Мейбл помогла мне прибраться на крыльце, перетащив в гараж ветхие стулья, удочки и прочую ерунду, скопившуюся за последние годы. И все это она сделала без единой жалобы.

Я впервые провожу время наедине с Мейбл без буфера в виде отца и игры в шашки. Она необычная и смелая, болтает без остановки на три разные темы одновременно, часто прерываясь на полуслове. Я начинаю думать, что у нее могут быть проблемы с вниманием.

И с каждой минутой я все больше люблю ее.

– Слушай, мне надо идти. У нас тут клиент, – говорит мама. – Ты ведь расскажешь мне обо всем позже, да?

– Конечно.

Я знаю, что она имеет в виду поздний вечер, но я не слишком жду этого разговора. Нужно ли ей знать, почему Рен отменил свою поездку столько лет назад? Волнует ли ее, что «Дикая Аляска» столкнулась с финансовыми трудностями и что я пытаюсь помочь, пока я здесь? Может быть, да. Но, возможно, я просто эгоистично хочу побыть с отцом, без ее сложных отношений с ним.

Я заканчиваю разговор, как раз когда раздается звук двигателя грузовика.

Мейбл роняет нитку гирлянд, которую держит в руках, и выскакивает за дверь.

– Это Джона! – вопит она.

Ее ноги топают по траве, когда она бежит к его дому.

И я чувствую необъяснимое желание побежать за ней. Однако сопротивляюсь, занимая себя бутылкой воды и яблоком, которое помыла несколько часов назад, чтобы съесть, но не нашла в себе аппетита.

Наконец я решаю, что подождала достаточно долго, и выхожу. Джона опирается на свой грузовик, на его губах играет легкая улыбка, пока он слушает болтовню Мейбл. Я уже на полпути через лужайку, когда он замечает меня и начинает бросать частые взгляды в мою сторону.

– Они разрешили тебе самому сесть за руль? – кричу я, стараясь сохранить медленный и непринужденный темп.

Будто я не считала эти часы в молчаливом ожидании его возвращения домой.

Он отрывается от грузовика, чтобы выпрямиться во весь рост, и делает шаг ко мне.

– Кто мог меня остановить?

На нем нет никаких повязок. По лбу проходит тонкая, аккуратная линия черных швов, примерно на три сантиметра ниже линии роста волос. Порез оказался меньше, чем я предполагала из-за большого количества крови. Тем не менее он выглядит болезненным. С кожи смыта большая часть крови, но борода свалялась и слиплась в багровые комки.

Я закусываю губу, чтобы не улыбнуться, когда новая волна облегчения и счастья захлестывает меня. Я киваю на лоб Джоны.

– Сколько?

– Только девять. Должно хорошо зажить. – Его губы расплываются в лукавой улыбке. – Док сказала, что это только добавит мне привлекательности. Думаю, она флиртовала со мной.

– Точно. Конечно, флиртовала. – Я закатываю глаза, но смеюсь. – А все остальное в порядке?

– Плечо немного болит, но не похоже, что что-то порвано. Мне повезло.

– Это точно.

Я снова думаю о том, как мог бы пройти сегодняшний день, и содрогаюсь.

– Пошли посмотрим на крыльцо Рена! – настаивает Мейбл, таща Джону за руку.

– Позже, малая, – говорит он, обронив папино прозвище для нее. – Мне нужно принять душ и переодеться. Может быть, подремать.

Темно-синий цвет его хлопчатобумажной рубашки хорошо скрывает пятна крови, но не полностью. Джона кивает на что-то вдалеке, ухмыляясь.

– Кажется, кто-то все же хочет посмотреть.

Мы оборачиваемся и видим Бандита, несущегося к дому моего отца.

– Чипсы! – восклицает Мейбл и убегает за ним.

Джона усмехается.

– Пока ты рядом, он будет хорошо питаться.

– Неважно. Он может съесть все. После сегодняшнего дня у меня пропал аппетит.

Я обхватываю себя руками, чтобы защититься от прохладного ветра. Джона открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом, кажется, передумывает. Дотянувшись до окна со стороны водителя, он достает оттуда красночерную клетчатую фланелевую куртку и бросает ее мне.

– Решил, что ты не захочешь возвращать свой кардиган. Это самая маленькая из всех, что у них были. Должна подойти.

– Вау. Это… Спасибо. – Я просовываю руки в рукава и натягиваю куртку, наслаждаясь мягкостью материала на кончиках пальцев. – Теперь я выгляжу так, будто мне здесь самое место.

– Я бы не стал заходить так далеко, – говорит Джона, но улыбается.

– Ты не знаешь, когда папа вернется домой?

– Наверное, нескоро. Федеральное управление гражданской авиации разрешило нам снова вылетать.

– Да, мы видим самолеты уже последний час.

С нашего крыльца открывается прекрасный вид на небо вокруг аэропорта. Я не могу не задаться вопросом, было ли это сделано намеренно или просто оказалось счастливой случайностью, когда папа переехал сюда.

– Он все еще общается со следователем, но они давно знакомы, так что, надеюсь, это ускорит дело. Не то чтобы должны появиться какие-то проблемы. У нас есть все записи о техобслуживании. Мне нужно побыстрее получить разрешение, чтобы вернуться в воздух. – Тон Джоны небрежный. Это не тон взволнованного человека, который сегодня мог умереть, но и не тон человека, который только и ждет, чтобы уколоть меня.

Я качаю головой. Он только что вернулся из больницы после крушения самолета, и ему уже не терпится снова подняться в воздух.

– Чертовы небесные ковбои, – бормочу я себе под нос.

– Хм?

– Ничего. – Я киваю в сторону его дома, плотнее кутаясь в куртку. – Еще раз спасибо за нее. Тебе стоит пойти отдохнуть.

Джона начинает подниматься к своему крыльцу; его шаги медленные и, кажется, неохотные.

– Эй… Ты сегодня далеко продвинулась с сайтом? – спрашивает он через плечо.

– Не очень.

– А ты не особо любишь напряженную работу, да?

А вот и Джона, которого я знаю.

– Может быть, если бы ты научился держать самолет в воздухе, я бы не так сильно отвлекалась.

Его ответная усмешка оказывается глубокой и теплой, и она заставляет мое тело слегка затрепетать.

– Приноси свой компьютер после ужина, и мы сможем поработать вместе.

Я хмурюсь.

– Ты уверен?

– Надо довести дело до конца, верно?

Он ускоряет шаг, поднимается по лестнице и исчезает в доме.

* * *

Когда я оставляю отца и Мейбл в гостиной и шагаю по болотистой траве, небо все еще залито солнечным светом – обманчиво для восьми часов вечера. В руках у меня тарелка с остатками еды, а под мышкой зажат макбук. Я сомневаюсь всего секунду, прежде чем постучать в дверь костяшками пальцев.

– Ага!

Я замираю еще на мгновение, ожидая звука приближающихся шагов.

– Я не буду вставать!

Я открываю дверь. Когда я вхожу в маленькую аккуратную кухню, полностью повторяющую кухню моего отца по планировке и стилю – вплоть до цвета шкафов и столешниц, – в нос ударяет аромат лимонов и мяты. И все же она кажется свежей, чистой и новой.

Вероятно, из-за отсутствия армии уток.

Но еще и потому, что я готовилась к запаху несвежего пива и трехдневных свиных отбивных – тому, что может соответствовать жизни аляскинского пилота и холостяка, не уделяющего много внимания своему внешнему виду.

– Привет! – зову я, снимая грязные кроссовки. Мой любопытный хмурый взгляд по-прежнему остается на месте. – Я принесла тебе тарелку сырной запеканки Мейбл на случай, если ты еще не ел. Папа сказал, что она довольно вкусная.

– Просто оставь на кухне. – Почти запоздало Джона добавляет: – Пожалуйста.

Я ставлю еду на стол и прохожу дальше, в гостиную. Еще одна комната, которая по своей планировке идентична комнате в доме моего отца: раздвижная дверь, ведущая на крыльцо, маленькая черная дровяная печь на бежевой керамической плитке в дальнем углу, простые книжные шкафы в стиле «Икеа» от пола до потолка в другом углу, – и все же она ощутимо отличается.

И, опять же, здесь неожиданно опрятно.

Ковер заменен на пушистый ворс цвета мокко, еще достаточно новый, чтобы на нем не было заметно следов износа. Стены выкрашены в теплый серый цвет и украшены фотографиями в рамках, на которых изображены яркие маленькие самолеты на фоне заснеженной тундры. Несмотря на палящее солнце на улице, настольные лампы придают комнате теплое, уютное освещение.

Откровенно говоря, похоже, что дом Джоны украшала женщина.

Сам он раскинулся на одной стороне угольно-серого дивана из искусственной замши. Его испачканная одежда исчезла, ее заменила пара черных спортивных штанов и мягкая серая футболка, которая свободно сидит на животе, но при этом подчеркивает мускулистые ребра. Он тихо ругается, возясь с бутылочкой из-под таблеток.

– Дай мне.

– Я в порядке.

Я вырываю бутылочку из его рук, мои ногти царапают его сухие, шершавые ладони. Одним быстрым движением я снимаю крышку.

– Ты прав. Ты в полном порядке. – Я стараюсь, чтобы он увидел, как я закатываю глаза, когда передаю бутылочку обратно. – Для чего они нужны?

– Спасибо, – бормочет Джона, доставая таблетку. – Мышечные релаксанты.

По обе стороны от его лица свисают пряди свежевымытых волос. Очевидно, он только что принял душ, но в грязной бороде все еще видны следы засохшей крови. Ничто, кроме ножниц, не справится с этим.

Теперь его глаза смотрят на меня, подозрительно сузившись.

– Что?

– Давай я принесу тебе воды, чтобы запить.

Я роюсь в его шкафах в поисках стакана, временно очарованная состоянием кухни. Она безупречна. Все аккуратно организовано, нет ни беспорядка, ни явной грязи. На подставке для посуды вместе с другой посудой сушатся две тарелки с розовыми цветами, нанесенными по ободку, а нержавеющая сталь в раковине блестит.

Но самым странным открытием для меня становится шкаф с консервами. От такого парня, как Джона, я бы ожидала бессистемной кучи банок. Но все до последней сгруппированы по типу и размеру, их этикетки направлены наружу и сложены в аккуратные ряды.

– Эй, ты когда-нибудь видел «В постели с врагом»? Ну, знаешь, с Джулией Робертс и тем сумасшедшим бывшим мужем?

Которому нравится так же расставлять консервы. По иронии судьбы, этот фильм я посмотрела вместе с отцом недавно вечером.

– Я не смотрю телевизор. – Наступает молчание. – А что?

– Просто так. Держу пари, что старый добрый психопат Мартин тоже не смотрел телевизор, – добавляю я чуть тише.

Собачья еда? Зачем Джоне дюжина банок с куриным филе и печенью рядом с персиками, сладкой кукурузой и черными бобами? Собаки у него нет.

Но у него есть енот, вспоминаю я.

– Что ты делаешь на моей кухне?

– Ничего.

Я наполняю водой высокий стакан с цветочным орнаментом и приношу Джоне, поставив его на кофейный столик.

– Спасибо. – Он быстро глотает таблетку и запивает.

– Ты поспал?

– Нет. Плечо слишком сильно ноет. Оно будет в порядке, когда эти таблетки начнут действовать.

– Ты уже принимал их раньше?

– Ага. Первый раз я вывихнул плечо еще в школе. Когда играл в футбол.

– Хм. Я бы не приняла тебя за командного игрока.

Я подхожу к книжному шкафу, отмечая то, что не заметила раньше, – здесь нет телевизора.

– Я им и не был. Меня выгнали из команды в середине сезона.

Я качаю головой, но улыбаюсь, рассматривая потрепанные корешки, любопытствуя, что интересует Джону, кроме полетов на самолетах и обычной грубости.

– Это называется книгами, – бормочет он, тембр его голоса мягкий и самодовольный.

«Великий Гэтсби»… «Преступление и наказание»…

– Боже, неужели мы так литературны.

– А чего ты ожидала?

– Ну не знаю… «Как снять шкурку с белки за четыре шага»? «Сто один способ приготовления бобра»? «Что происходит, когда ваши родители родственники»? – глумлюсь я.

Он мрачно усмехается.

Здесь, наверное, более двухсот книг.

– Ты все это прочитал?

– Это то, что делают с книгами, Барби.

Я игнорирую это прозвище, потому что Джона просто пытается залезть мне под кожу, и обращаю внимание на полку, отведенную под фотографии в рамках.

– Это твоя мама?

– Ага. Давным-давно, когда мы еще жили в Анкоридже.

Я изучаю потрясающую и стройную женщину в вишнево-красном бикини, сидящую на краю причала, ее длинные белокурые локоны развеваются на ветру, а стройные ноги скрещены в районе лодыжек.

– Она очень похожа на норвежскую фотомодель, за которой я слежу в инстаграме. Очень красивая.

– Она норвежка, так что в этом есть смысл.

Рядом с ней сидит ухмыляющийся мальчик лет шести, его тощие, загорелые ноги свисают с причала, а светлые волосы блестят под ярким летним солнцем. Его пронзительные голубые глаза, такие невинные там, легко сопоставимы с глазами человека, лежащего на диване позади меня.

– Она все еще в Вегасе?

– В Осло. Она переехала обратно, когда снова вышла замуж.

– Вы часто с ней видитесь?

– Прошла уже пара лет. Я должен был навестить ее на Рождество, но сомневаюсь, что теперь поеду.

– Почему нет?

– Из-за Рена.

Он говорит это так буднично, имея в виду «А почему еще мне отменять поездку к маме на Рождество, кроме как из-за Рена?»

– Точно.

Конечно. Джона будет управлять «Дикой Аляской» и летать с моим отцом туда и обратно в Анкоридж на лечение. Джона, который даже не его кровный родственник.

– Ты все еще сможешь полететь с ним в понедельник утром?

– Полечу я или кто-нибудь другой.

В моей груди шевелится чувство вины. Я поступаю неправильно, раз уезжаю через неделю после начала лечения моего отца? Я имею в виду, я перенесла билет на более поздний срок, но должна ли я остаться дольше? Должна ли я остаться, чтобы помогать папе, пока он дома? В конце концов, я его дочь, несмотря на то, что мы только недавно познакомились. Должна ли я ему это?

А если не ему, то Джоне, Агнес и Мейбл, чтобы разделить с ними это бремя?

А если не им, то себе?

Мне нужно позвонить Саймону позже. Он всегда был моим голосом разума.

На следующей фотографии высокий, бандитский, подростковый вариант Джоны стоит с жестким и мрачным лицом рядом с человеком, одетым в военную форму. За ними припаркован истребитель. Это, должно быть, отец Джоны. Неудивительно, что у него такая красивая жена, он сам – красавец, хоть и сурового вида, с челюстью, способной смять бумагу. Я поднимаю фотографию в рамке.

– Сколько тебе лет здесь?

– Я не знаю. Может, тринадцать.

Его лицо все еще находится на начальном этапе полового созревания, определенно, мальчишеское и мягкое, губы слишком полные для остальных черт лица – если это вообще можно назвать проблемой. Юный, но уже успевший покорить сердца одноклассниц.

– Он научил тебя летать?

– Ага. Он был первоклассным пилотом.

– А ты не хотел пойти в ВВС?

– Не-а. – Наступает молчание. – Хотя должен был. Отец хотел, чтобы я пошел. Ожидал от меня этого. Я подал заявление, прошел все тесты, но, когда пришло время ставить подпись над пунктирной линией, я передумал и ушел. – В его голосе слышна мрачность.

– Но твой отец, наверное, был не против того, чтобы ты занимался тем, чем занимаешься, верно?

– В конечном счете нет. Почти в самом конце он был не против. Но не поначалу. Он не понимал, почему я хочу тратить свое время на кучку эскимосов. Это были его слова, очевидно. – Еще одна долгая пауза. – Мы не разговаривали семь лет.

– А потом вы воссоединились, когда он заболел раком? – тихо спрашиваю я.

Джона вздыхает.

– Он боролся с болезнью уже год, когда я наконец навестил его в больнице. Он умер через несколько дней.

Я украдкой оглядываюсь через плечо и вижу, что Джона смотрит в потолок над собой.

– И ты жалеешь, что не приехал раньше.

Он уже говорил мне об этом, но более незаметными способами.

– Он был слишком упрям, чтобы извиниться за все те дерьмовые вещи, которые он говорил и делал на протяжении многих лет, а я был слишком упрям и горд, чтобы простить его за это. – Взгляд Джоны перемещается на меня, где и застывает. – И я ничего не могу сделать, чтобы изменить это.

Но я могу, потому что у меня еще есть время. Неудивительно, что Джона подталкивает меня помириться с отцом, выстроить отношения там, где их нет. Он не хочет, чтобы я чувствовала тот же груз, что все еще лежит на его плечах. Его ситуация ничем не отличается от моей. И если бы в ту ночь рядом со мной не сидел Саймон и не помогал мне преодолеть обиду, разве я бы так быстро приехала на Аляску?

Джоне тоже нужен был Саймон.

Каждому человеку в жизни нужен Саймон.

Я беру другую фотографию, на которой мой папа и Джона, сидящие бок о бок в креслах пилота и второго пилота, повернулись, чтобы улыбнуться тому, кто сидел с камерой на заднем сиденье. Волосы отца все еще преимущественно каштановые, а морщины на лбу менее выражены.

Но я не могу оторвать глаз от Джоны. Вот как выглядит его лицо, свободное от этой невзрачной бороды и растрепанных длинных волос.

– Когда это было снято?

– Первое или второе лето моего пребывания здесь. Не помню. – Наступает молчание. – А что?

– У тебя ямочки! – выпаливаю я.

Две низкие, глубоко посаженные ямочки, которые подчеркивают идеальную улыбку с пухлыми губами и компенсируют острые скулы и твердую, угловатую челюсть. Даже форма его головы привлекательная – светлые волосы коротко подстрижены под ежик. Все прекрасные черты лица – многие из которых достались Джоне от матери-скандинавки, я теперь вижу доказательства, – скрыты этой невзрачной маской из волос.

Все эти черты, в сочетании с острыми голубыми глазами, делают Джону почти… осмелюсь ли я сказать, красивым? И это было примерно в двадцать один – двадцать два года, когда у него еще был слегка мальчишеский вид. Через десять лет…

Я поворачиваюсь, чтобы нахмуриться на Йети-Джону, и вижу, что он ухмыляется мне. Как будто точно знает, насколько он привлекателен, и может читать мои мысли прямо сейчас.

– Так… мы будем делать это или как? – говорит он невзначай.

– Прости? – Мои щеки вспыхивают.

– Работать над сайтом. Ты принесла свой компьютер, правда?

О… Я медленно выдыхаю.

– Точно.

– Хорошо, потому что как только эта таблетка подействует, я отключусь на всю ночь.

Поставив фотографию отца и Джоны обратно на полку, я беру ноутбук из кухни и устраиваюсь на другом конце дивана.

Прекрасно осознавая, что Джона все время смотрит на меня.

* * *

– Ты сказал 1964, так? Джона?

– Ммм… – Его глаза закрыты, а широкая грудь поднимается и опускается в медленном ритме.

– Джона? – мягко зову я.

Он больше не шевелится.

– Ну, я думаю, это все.

Двадцать минут помощи – это лучше, чем ничего. Правда, я не смогла поработать над сайтом, потому что, наряду с отсутствием телевизора, у Джоны нет интернета.

У какого нормального тридцатиоднолетнего мужчины нет в доме телевизора и доступа в интернет?

Я закрываю ноутбук, а затем просто смотрю на расслабленное лицо Джоны в течение мгновения, задумчиво пожевывая губу. Я уже знаю, что он не похож ни на одного другого парня, которого я когда-либо встречала. И что заставило его спрятать такое лицо? Господь знает, что это не вопрос уверенности. Он кажется чертовски довольным собой.

Но нельзя сказать, что он совсем распустился. Он не сутулится на диване с пакетом «Доритос», вытирая сырные пальцы о свой котлообразный живот, прежде чем потянуться за десятой банкой пива. Даже под этими мешковатыми трениками и футболкой видно, что он в форме.

Снаружи доносится стрекочущий звук. Бандит сидит на крыльце, прижав передние лапы к стеклу, и смотрит на меня черными глазами-бусинками.

– Я тебя не впущу, – качаю я ему головой.

Он что-то болтает в ответ, а потом спрыгивает вниз. Раздается странный стук. Любопытствуя, чем он занят, я подхожу к окну и вижу, что енот стоит рядом с пустой металлической миской и бьет по ней лапой, как собака.

– Ты голоден, – понимаю я. – И, наверное, я должна тебя покормить.

С неохотным вздохом отправляюсь на кухню, чтобы убрать ужин Джоны в холодильник и, наверное, достать банку собачьего корма для его не домашнего енота.

– Поверить не могу, что это делаю, – бормочу я, открывая раздвижную дверь, с открытой банкой и ложкой в руках.

На крыльце Джоны мало что есть. По сути, тут только несколько полок и корзин для хранения с одной стороны и огромный фанерный ящик с другой – наверное, это и есть убежище Бандита. Здесь даже негде присесть.

Енот встает на задние лапы и возбужденно бьет передними по воздуху. Сколько эта тварь вообще ест? Он в два раза меньше Тима и Сида. Совсем маленький. И симпатичный, если говорить о енотах, полагаю.

– Кыш! Отойди! – ругаюсь я, опасаясь его острых когтей, пока вычерпываю половину содержимого банки, кривя нос от отвращения, когда загустевшее месиво падает в миску. – Фу! – морщусь я, чувствуя, как склизкий кусок приземляется на мою руку.

Бандит сует свою треугольную морду в миску и начинает поглощать содержимое.

С непреодолимым желанием вымыть руки я поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом.

Именно тогда я и замечаю маленькие колесики, выглядывающие из-под тяжелого шерстяного одеяла, примостившегося в углу. Колесики, которые напоминают мне колесики от чемодана.

У меня закрадывается подозрение, и когда я откидываю один угол одеяла и вижу серебристый чемодан в жестком чехле – мой серебристый чемодан в жестком чехле, – то замираю.

Как, черт возьми, мои чемоданы оказались на крыльце Джоны, спрятанные под одеялом?

На самом деле есть только один способ.

Должно быть, их поставил туда Джона.

Это значит, что он намеренно прячет от меня мои вещи.

Как он вообще их получил? Я чувствую, как мое лицо перекашивается, пока перебираю возможные варианты. Он слетал в Анкоридж и забрал их? Если он это и сделал, то не сегодня. Или не вчера – потому что мы были вместе весь день. Это значит, что он должен был отправиться накануне. И выкрасть мой багаж у Билли?

Мои вещи у него уже несколько дней.

Но… почему?

Я смотрю на спящего гиганта через окно, испытывая непреодолимое желание войти туда и шлепнуть его, чтобы он проснулся и объяснился. Если бы он не попал сегодня в авиакатастрофу, я бы так и сделала.

Чертов Джона.

Прошел ли хоть один день без того, чтобы он не раздражал меня до чертиков?

Я стараюсь почаще стучать по дверной коробке, пока затаскиваю чемоданы в дом, твердый пластик звонко бьет о металл. Джона не шевелится.

Я качу чемоданы мимо дивана, намеренно притормаживая рядом с его головой, чтобы не задеть ее бедром, достаточно резко, чтобы заработать себе синяк.

Ничего.

– Ты сукин сын, – рычу я, когда гнев закипает, позволяя чемоданам с грохотом врезаться в кухонные шкафы, пока возвращаюсь за ноутбуком. – Мне следовало бы открыть дверь и впустить сюда Бандита. Разве это не повод проснуться, придурок? Ты, черт возьми, заслуживаешь того, чтобы твою квартиру разграбили.

Что он вообще собирается сказать, когда я предъявлю ему претензии завтра? Он просто самодовольно улыбнется мне и бросит умную фразу?

И что скажут Агнес и мой отец? Отмахнутся от этого? Скажет ли папа, что поговорит с ним? Будет ли Агнес махать рукой и говорить: «О, он любит играть в игры» или что-то в этом роде снова?

Глядя на него, лежащего здесь, блаженно мертвого для мира, с копной растрепанных волос, разбросанных по подушке, с жилистым, спутанным кустом на лице, я должна просто…

Я чувствую, как мстительная улыбка медленно растягивается на моем лице.