Глава 17

По центру Торонто невозможно прогуляться, не встретив бездомных. Они прячутся на виду у всех под слоями одеял, пока спят. Они сидят на углах улиц с бумажными кофейными стаканчиками от «Тим Хортонс», ожидая мелочи от какого-нибудь добросердечного незнакомца, а их грязные волосы свисают на мрачные лица.

Иногда я задавалась вопросом, как выглядят такие люди под всей этой грязью и нищетой. Что может сделать с ними горячий душ, расческа и бритва. Возможно, горожане не будут ускорять шаг, проходя мимо них, не будут так явно игнорировать. Если посмотрят на них в другом свете.

Примерно так же, как я сейчас смотрю на Джону, довольно-таки потрясенная тем, на что способны кухонные ножницы и машинка, которую я обнаружила в шкафчике в ванной.

Предполагалось, что будет всего один взмах ножницами. Один весьма заметный клок, отрезанный с правой стороны его бороды, – один из тех розыгрышей, которые парни проделывают со своими друзьями, когда те отрубаются пьяными на диване. Достаточный ущерб, чтобы заставить Джону начать действовать, когда он очнется.

Но затем я подумала: «А что, если он оставит все как есть, просто чтобы сводить меня с ума?» Потому что это вполне в его духе.

Поэтому я начала стричь.

Он не шелохнулся ни разу.

Ни когда я срезала горсти волос, заляпанных кровью. Ни когда в тишине гостиной раздалось жужжание машинки для стрижки. И ни тогда, когда я осторожно – самым деликатным образом – подстригала и расчесывала бесформенный куст, покрывающий половину его лица. Он уменьшался и уменьшался, пока я не освободила полные, мягкие губы, острые скулы и обещание точеной челюсти, которая, как я знала, скрывалась под этими зарослями.

Теперь у Джоны густая, но аккуратная борода, из тех, что вызывают зависть у мужчин и заставляют подружек и жен пихать журналы в лица своих бородатых благоверных, требуя: «Сделай свою такой же!»

Но я не остановилась и на этом. Я подстригла его растрепанную шевелюру, подбрила бока и затылок – настолько хорошо, насколько смогла, учитывая его горизонтальное положение. Я оставила полоску волос длиной около шести сантиметров на макушке, которую уложила, потому что, о чудо, в трюмо Джоны была припрятана старая бутылка дешевого геля.

Теперь я сижу и любуюсь этим суровым красавцем, которого обнаружила под дикими темно-пепельными волосами, мирно спящим, и мне так и хочется провести рукой по его лицу. Он даже более привлекательный, чем на фотографии, от которой я пускала слюни ранее, его лицо с возрастом и весом стало полнее, тонкие линии придали ему больше мужественности.

И я задаюсь вопросом, как, черт возьми, все превратилось из простого акта возмездия в то, что я сижу здесь, восхищаясь этим попустительским ублюдком?

Я стону.

– Ты – осел, даже когда ты в бессознательном состоянии, не так ли?

Его голова смещается вправо, и я резко вдыхаю. Задерживаю дыхание, когда его веки начинают трепетать.

И издаю тяжелый вздох облегчения лишь после того, как Джона снова успокаивается.

Мне лучше не быть здесь, когда он проснется, понимаю я, когда нарастающий ужас вытесняет всю ту славу, в которой я грелась до сих пор.

Потому что как отреагирует Джона, когда увидит, что я сделала с ним? Посмеется ли он над этим в стиле «хорошо придумано»?

Или я только что зашла слишком далеко?

Я имею в виду, я отстригла волосы выжившему в авиакатастрофе, пока он отсыпался от полученных травм.

В моей груди нарастает тревожный трепет, пока я собираю очевидные улики и спешу на кухню.

Дело не только в том, что он забрал мою одежду, напоминаю я себе, запихивая свое оружие в ящик и забрасывая пакет с волосами под раковину. Он был мудаком по отношению ко мне снова и снова. И вот, наконец, я не выдержала. Вот что случается, когда ты заводишь кого-то слишком далеко – он срывается и отрезает тебе все волосы, пока ты спишь.

Я беру блокнот и ручку, которые лежат на столе, и набрасываю краткую записку, а затем оставляю ее на тумбочке рядом с таблетками и полным стаканом свежей воды для него, когда он проснется. Довольно убогое предложение мира.

Если раньше я намеревалась использовать свой багаж вместо тарана, то теперь на цыпочках выхожу за дверь и спускаюсь по ступенькам, стараясь не издать ни звука. Это абсолютный кошмар – тащить на себе все эти увесистые чемоданы по мокрой, болотистой земле, и к тому времени, когда я наконец добираюсь до безопасности отцовского дома, у меня уже горят руки.

Папа устроился в своем кресле в гостиной. Он отворачивается от бейсбольного матча по телевизору и смотрит на меня.

– Как дела у нашего парня?

Такой простой вопрос, а на меня накатывает внезапное чувство вины.

– Он уснул. Он принял какие-то таблетки, которые его вырубили.

– Уверен, ему нужен отдых. Это был тот еще денек. – Отец закрывает рот, чтобы не закашляться.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Я заметила, что он кашлял и во время ужина.

Он отмахивается, несколько раз прочищая горло.

– Не надо было бегать по полям, вот и все. Значит… вы двое много успели сделать сегодня?

– Немного. Он вырубился довольно быстро.

– Какое-то время ты провела там. – В папином тоне есть что-то странное, что-то, что я не могу распознать.

Я бросаю взгляд на часы на стене. Почти одиннадцать.

– Я еще покормила Бандита, а потом… провела какое-то время за книгами. – Я запинаюсь на своих словах и отвожу взгляд, когда мои щеки вспыхивают, надеясь, что папа пока не умеет читать меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я что-то скрываю.

Но я не могу заставить себя признаться в том, что я только что сделала с Джоной.

Что, если отец скажет, что я переборщила?

Что, если он разочаруется во мне?

– Нашла что-нибудь интересное?

– Что?

– В тех книгах… – Папин взгляд падает на мои пустые руки.

– О. Нет, я не большой любитель чтения. Что-нибудь интересное по телевизору?

– Не-а. Я просто врубил его ненадолго. Вечером я немного посидел на крыльце. Вы с Мейбл постарались, чтобы оно выглядело неплохо. Вернули меня на несколько лет назад.

– Подожди, пока солнце не сядет.

У нас оказалось достаточно старых рождественских гирлянд, чтобы дважды обмотать ими потолок.

Отец вздыхает и, нажав кнопку питания, чтобы отключить изображение, бросает пульт на приставной столик.

– Может быть, завтра вечером. Сегодняшнее волнение вымотало меня.

– Да, я тоже очень устала.

Папа медленно поднимается со стула, забирая свою грязную кружку.

– Ты точно в порядке? Ты выглядишь немного… взволнованной.

– Я в порядке. Эй, во сколько ты собираешься уехать завтра утром?

– Наверное, как обычно. До шести, в любом случае.

– Мне стоит поехать с тобой, раз уж Джона никуда не поедет.

Отец смеется.

– Несколько швов на лбу не удержат его вдали от «Дикой Аляски», даже если он пока не может летать.

– Точно. Ладно.

«Отлично». Я поджимаю губы.

Отец бросает на меня еще один любопытный взгляд.

– Что ж, хорошо тогда. Увидимся утром.

– Ага.

Он замечает два чемодана, стоящие в дверном проеме возле кухни.

– Эй! Я же говорил, что они найдутся!

– Ага, они нашлись, – бормочу я себе под нос.

Рассказать ли ему, что сделал Джона? Какая-то часть меня хочет настучать на его золотого мальчика, но еще большая часть хочет сначала сама выслушать бредовые объяснения Джоны.

Кроме того, теперь это касается только его и меня.

Отец хмурит брови.

– Как они сюда попали?

– На такси. Как раз когда я возвращалась домой.

– Хмм… – Папа хмурится еще больше, словно знает, что это наглая ложь. Но потом он пожимает плечами. – Ну, теперь у тебя есть все твои вещи. Это замечательно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, пап.

Он задерживается, чтобы одарить меня короткой, довольной улыбкой, а затем исчезает в своей комнате.

Я издаю дрожащий вздох, как только за мной закрывается дверь моей спальни. Джона получил по заслугам. Кроме того, я же не изуродовала его. И волосы отрастают. Если он предпочитает выглядеть так, будто ему самое место в пещере, и таскать за собой дубину, то ему не понадобится много времени, чтобы трансформироваться обратно.

Я начинаю распаковывать свои вещи.

* * *

Двести сорок четыре.

Кто-то пририсовал соски двумстам сорока четырем уткам. Это одна тысяча четыреста шестьдесят четыре соска, нарисованных вручную на кухне моего отца.

– Калла?

Я оборачиваюсь и вижу, что папа стоит в дверном проеме кухни.

– Привет! Я делаю нам кофе. Он почти готов.

Его удивленный взгляд переходит с меня на кофеварку, которая с шумом выпускает последние капли горячей жидкости из носика, а затем снова на меня.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Ага. Я не могла уснуть, поэтому решила подготовиться и поехать с тобой.

Папа изучает мои уставшие глаза, которые, кажется, не смогут замаскировать ни консилер, ни «Визин».

– Я тоже плохо спал прошлой ночью, – признается отец, и мешки под его глазами подтверждают это. – Держу пари, что, увидев Джону в таком состоянии, ты расстроилась.

– Ага, может быть.

Моя бессонная ночь связана с Джоной, но не столько с крушением, сколько с его потенциальным гневом, когда он проснется и обнаружит, что его обрили, подобно животному на ферме. Будет ли он смеяться над этим или мы вернемся к началу наших отношений – взаимной ненависти?

– В любом случае, я решила что могу начать день пораньше. С тобой.

– В этом нет ничего плохого. – Папа наливает себе чашку из кофейника и делает глоток. И начинает кашлять. – Сколько ложек ты положила?

– Столько, сколько было написано на упаковке. Он плохой?

Отец сжимает губы и качает головой, а затем отвечает сдавленным голосом.

– Он отличный.

Я одариваю его безучастным взглядом.

– Ты лжешь.

– Возможно, немного крепковат.

Он улыбается, делая еще один глоток, и отворачивается, чтобы спрятать гримасу.

– Мне жаль. Я не умею варить кофе. Тебе не обязательно его допивать.

– Ты шутишь? – Папа делает еще один глоток через силу, за которым следует звук притворного утоления жажды. – Моя дочь сделала эту чашку специально для меня. Я обязательно допью его, черт побери.

Я разражаюсь смехом, пока смешиваю свою чашку с соевым молоком и наблюдаю, как отец с усилием проглатывает остатки, чередуя драматические гримасы и дрожь всем телом.

Поставив чашку в раковину, он берет жилет и ключи.

– Ну, раз я не проснулся раньше…

Я выхожу за дверь следом за ним и направляюсь к его грузовику.

– Они симпатичные. – Он с улыбкой любуется моими красными сапожками от «Хантер» и кивает на красную фланелевую куртку от Джоны, перекинутую через мою руку. – И они сочетаются.

– Поразительно. По крайней мере, я наконец-то могу надеть что-то подходящее.

Я откопала свои любимые рваные синие джинсы, дополнив их серебристой трикотажной рубашкой с открытыми плечами и соответствующим кружевным бюстгальтером.

– Ты имела полное право быть расстроенной. К тому, как здесь все устроено, нужно привыкнуть.

«Мои проблемы с багажом не были связаны с Аляской, – хочу сказать я. – Они были связаны со спящим гигантом по соседству».

Оба наших взгляда падают на тихий желтый дом.

– Интересно, как он себя чувствует сегодня утром, – бормочет отец.

Он забирается в машину со стороны водителя, захлопывая за собой дверь. Двигатель оживает.

Я огибаю капот грузовика, не в силах отвести взгляд от дома Джоны. У меня перехватывает дыхание, когда мне кажется, что занавеска на кухне шевельнулась. Всего лишь чуть-чуть.

Но сейчас шесть утра. Джона еще не проснулся, уверяю я себя.

Но когда запрыгиваю на свое место и пристегиваю ремень безопасности, моя совесть не успокаивается.

Руки отца лежат на руле, но он не делает ничего, чтобы начать движение.

– Может, кому-нибудь из нас стоит заглянуть внутрь и проверить, как он там.

– Может, дадим ему поспать? Еще рано.

Кончики моих пальцев барабанят по колену в торопливом темпе, пока я смотрю вперед.

Я чувствую подозрительный блеск в папином взгляде, пока он рассматривает меня.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке, Калла? Ты ведешь себя дергано.

– Да? – беспечно спрашиваю я. – Должно быть, это кофе.

– Нет. Это началось вчера вечером. – Отец медлит. – Между вами двумя что-то произошло?

Я больше не могу этого выносить.

– Кроме того, что я обнаружила свой багаж на крыльце Джоны? – Это будет моим официальным оправданием, когда меня будут расспрашивать о моем преступлении.

Глаза папы расширяются.

– Твой багаж был у Джоны?

– Спрятан под одеялом.

Отец вздыхает в отчаянии.

– Этот сукин сын… Я поговорю с… О, похоже, уже встал, – кивает он в сторону двери Джоны, которая открывается.

Мой желудок сжимается.

– Я схожу к нему позже и удостоверюсь, что он. – Папины слова затихают, когда на крыльце появляется застывший Джона в тех же штанах и футболке, в которых он и заснул. Мы слишком далеко, чтобы разглядеть зашитую рану на его лбу.

Однако я нахожусь не так далеко, чтобы уловить каменный взгляд его глаз, когда он обращает на нас свое внимание, сложив мускулистые руки на широкой груди.

Джона пристально смотрит на меня.

В грузовике на несколько мгновений повисает тишина, брови отца сдвинуты до середины лба.

Наконец-то.

– Калла, как долго ты пробыла у Джоны после того, как он уснул?

– Не уверена, – отвечаю я, отводя взгляд на дорогу.

Папин тон мягок, но я не могу его разобрать.

– И… что ты сказала, ты делала, еще раз? Поработала над сайтом, покормила Бандита, а потом… Ах, да, ты взглянула на коллекцию книг Джоны. Это все?

– Ага, – вру я со всей убежденностью в голосе, на которую только способна. – Я ничего не забыла.

– Определенно ничего. Но нам пора отправляться. Например, прямо сейчас.

Я наконец осмеливаюсь поднять взгляд и вижу, что отец плотно сжимает губы, плохо пытаясь сдержать ухмылку.

– Да, думаю, ты прав.

Он дергает рычаг передачи. Мы трогаемся с места и начинаем движение по подъездной дорожке, вильнув, чтобы не угодить в глубокую выбоину.

В грузовике стоит мертвая тишина.

– Те мышечные релаксанты, которые ему назначили, должно быть, сильные, – произносит папа наконец.

– Очень сильные, – соглашаюсь я.

Взгляд отца прожигает мой профиль, и я больше не могу его игнорировать. Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с его глазами и увидеть искорки, пляшущие в них.

Мы разражаемся смехом. Мой собственный смешивается с всепоглощающей волной облегчения. По крайней мере, отец, кажется, не сердится на меня.

К тому времени, как грузовик выезжает на главную дорогу, папа с трудом преодолевает приступ кашля, вызванный весельем.

– Ох, Калла… Теперь ты действительно напросилась.

– Он это заслужил.

– Да, я бы так сказал. Но последнее слово всегда остается за Джоной. Он не позволит тебе уйти от ответственности.

Я упрямо складываю руки на груди.

– Он должен поблагодарить меня. Теперь люди могут видеть его лицо.

Отец с любопытством приподнимает бровь.

– А видеть его лицо – это хорошо?

– Так у него меньше шансов оказаться запертым в клетке и быть привезенным в зоопарк.

На Аляске вообще есть зоопарк? Сомневаюсь.

Отец разражается очередным приступом безудержного смеха.

– Какое-то время я думал, что между вами что-то произошло. Ну, знаешь, напряжение после аварии и все такое. Может, вы двое… ну понимаешь… – Он бросает на меня смущенный взгляд.

Мои щеки начинают пылать.

– Так вот что, по-твоему, произошло прошлой ночью?

– Ну, это не стало бы худшей вещью в мире. Джона умный и трудолюбивый. Кажется, пользуется популярностью у женщин. – Папа нервно усмехается. – Отец может надеяться, не так ли?

Что он только что сказал? Мой папа на самом деле надеется, что мы с Джоной переспали?

Я и этот парень?

В голове проносится воспоминание об его лице прошлой ночью – мирно спящий, красивый Джона. Я отодвигаю его в сторону.

– Я не влюблюсь в какого-то небесного ковбоя, – решительно заявляю я.

Отец хохочет и кашляет.

– Боже, Калла, иногда ты так напоминаешь свою мать.

– Так она называет здешних пилотов, – робко признаю я.

– Да, ну… не могу сказать, что она не права, если говорить о Джоне. В любом случае, наверное, это к лучшему. Тебе не стоит повторять наши ошибки, – бурчит папа, сворачивая на дорогу, ведущую к «Дикой Аляске».