Глава 20

– Макс очень хочет назвать его Торнтоном, в честь своего деда. – Шэрон неприязненно кривит губы.

Я пожимаю плечами.

– Это Тор сокращенно? Классное имя. Необычное.

– Вот только его мать откажется сокращать его. Всегда будет Торнтон то и Торнтон это. – Она закатывает глаза. – Я и так уже от многого отказалась, находясь здесь и все такое. Я не назову своего сына Торнтоном.

– Я тебя не виню, – дразняще шепчу я. – Куда вы вообще переезжаете?

– Возвращаемся в Портленд, штат Орегон. Не могу поверить, что скоро буду дома.

Рука Шэрон гладит живот медленными круговыми движениями, а другая тянется за черникой из корзины, которую мы с Мейбл привезли в аэропорт. После нескольких часов, проведенных под моросящим дождем среди бесконечных колючих кустов, мои мышцы бедер все еще горят, а я так и не смогла избавиться от пронизывающего до костей озноба.

– Я все еще помню день, когда Макс пришел домой три года назад и сказал: «Детка, знаешь что? Я получил работу! Мы переезжаем на Аляску!» Я даже не знала, что он подал заявление. – Шэрон смеется, качая головой. – Не пойми меня неправильно, мы будем безумно скучать по людям, но здесь все так сложно. А теперь к этому добавится еще и ребенок.

Держу пари, что Шэрон и моя мама хорошо бы поладили.

– А Макс не против уехать?

– Пока что. Он уже говорит о том, что вернется через пять лет, чтобы снова работать на Рена. Мы перейдем этот мост, когда доберемся до него. Или лучше сказать, взлетно-посадочную полосу.

«Через пять лет».

Я не могу не подсчитать. Через пять лет мне будет тридцать один год. Где я буду к тому времени? Очевидно, что в Торонто. Сколько еще поездок обратно на Аляску я совершу? Приедет ли папа повидаться со мной? Буду ли я по-прежнему жить с мамой и Саймоном? Или я выйду замуж и уеду? Буду ли я теребить свой беременный живот, как это делает Шэрон?

Будет ли мой отец рядом?

Я сглатываю, борясь с комком в горле.

Похудевшая женщина, коренная жительница Аляски, шаркает к столу, сжимая в руках небольшую сумку для поездок. Ее седые волосы обвязаны цветочным платком ярко-розового цвета, но в остальном ее одежда – это ткани унылых оттенков коричневого и зеленого, предназначенные для сохранения тепла и не более того.

– Уже есть новости? – вежливо спрашивает она, улыбаясь.

Как если бы она не сидела в этом вестибюле с семи утра – именно настолько долго, по словам Шэрон, задержалось большинство этих людей. Людей, которые весь день играют в игру ожидания, надеясь, что их рейсы когда-нибудь отправятся. Всего я насчитала четырнадцать человек. В основном рыбаки, которым не терпится поскорее добраться до своих лагерей.

Тех, кто не с Аляски, легко заметить – они мечутся по холлу, как загнанные в клетку животные, смотрят на небо каждый раз, когда проходят мимо окна, и ворчат от нетерпения. Те, кто знаком с тем, как тут все устроено, спокойно сидят в своих креслах, устремив внимание на экраны телефонов, спицы или тех, с кем они путешествуют.

Самолеты были допущены к взлету час назад. Половина рейсов уже вылетела. Теперь дело только за тем, чтобы их позвали.

– Ребята загружают его, Долорес. – Шэрон сочувственно улыбается женщине. Самолет снабжения, на котором она прилетела, застрял в деревне на ночь и приземлился, когда я только прибыла сюда. – Вы, должно быть, рады снова увидеть свою сестру спустя год.

Долорес пожимает плечами.

– Мне бы хотелось, чтобы она переехала сюда, – бормочет она.

– Ты непременно должна увидеть деревню, откуда родом Долорес, – объясняет мне Шэрон. – Это возле Уткиагвика. Я там не была, но Макс был. С каких пор солнце не заходит, Долорес?

– С начала мая, – напоминает старушка.

– Точно. С начала мая. Через несколько недель оно окончательно пропадет. А зимой оно не появляется долгие два месяца. Совсем. Мы даже не можем летать туда во время полярных ночей.

– Они получают припасы осенью или вообще не получают, – подтверждает Долорес.

– И там, наверху, все время холодно, – дрожит Шэрон. – Какой там сегодня максимум?

– Сорок. – Долорес поправляет свое стеганое пальто, как бы подчеркивая это.

Я делаю быстрый подсчет в уме. Это три градуса по Цельсию в начале августа. Я содрогаюсь при этой мысли.

Мудрый взгляд Долорес устремляется на меня.

– Кто эта девочка? Твоя замена?

Шэрон смеется.

– Нет. Это дочь Рена. Она просто гостит.

На меня Долорес смотрит с любопытством, совсем как та женщина в продуктовом магазине. По крайней мере, сегодня я не чувствую себя не в своей тарелке, оставшись без макияжа и во фланелевой куртке. И тут взгляд Долорес переключается на что-то позади меня. На лице старушки растягивается искренняя улыбка, демонстрирующая пожелтевшие зубы неправильной формы.

– Вот ты где.

– Ты едешь, чтобы снова повидаться с Хелен?

Мое сердце начинает учащенно колотиться при звуке глубокого голоса Джоны.

– К сожалению. Ты меня возьмешь? – В черных глазах Долорес пляшут искры надежды.

Неужели все на Аляске знают и любят Джону?

– Не в этот раз. Но не волнуйся, с Джимом ты будешь в надежных руках. – Он придвигается, чтобы прислониться к краю стола, что позволяет ему смотреть нам обеим в лицо, пока он говорит.

Я не могу найти в себе силы признать его присутствие взглядом или хотя бы кивком, поэтому продолжаю удерживать внимание на пожилой женщине, наблюдая за Джоной периферийным зрением, в то время как мою кожу бьет электрический ток, а щеки пылают.

Три часа под моросящим дождем помогли охладить мои гормоны, как в прямом, так и в переносном смысле. Позволить этому случиться с Джоной сегодня утром было плохой идеей. Я не жалею об этом – как я могу жалеть о чем-то настолько приятном? Но это ни к чему не приведет, так в чем же смысл? Я возвращаюсь в Торонто, где мое место, а он остается здесь – на Аляске, где его место.

Это тупик.

Это было ошибкой.

Взгляд черных глаз Долорес пробегает по лицу Джоны, останавливаясь на его швах.

– Я слышала об аварии.

– Просто царапина. Я в порядке. Я готов отправляться.

Потому что ты сумасшедший.

Она хмурится.

– Но в тебе что-то изменилось.

– Нет, это не так. – Его голос хрипловат, но тон дразнящий.

– Нет, изменилось. – Долорес снова изучает его лицо. – Я не могу объяснить это.

И я не могу понять, шутит она или нет.

– Он наконец-то постригся! – кричит Максин со своего места в нескольких метрах от Джоны. Это невысокая, пухлая женщина с громким голосом и еще более громким смехом.

Долорес издает хрюкающий звук, а затем еще долго изучает Джону.

– Старая борода мне нравилась больше, – наконец заявляет она так, будто он ожидает от нее вынесения приговора. – Сейчас ты слишком красивый.

Джона ухмыляется, демонстрируя глубокие ямочки. Он ничуть не обижается на ее прямолинейную критику.

– Не такой красивый, каким я бы выглядел без нее. Кроме того, некоторым женщинам нравятся их красивые мужчины. – Возникает пауза, а затем Джона поворачивается и смотрит на меня в упор. – Правда же, Калла?

Я чувствую, что все взгляды окружающих устремляются на меня, а мое лицо пылает. Я прочищаю горло.

– Возможно, некоторым.

«Ты осел».

Его всезнающие глаза искрятся весельем.

«Осел, которого хочется поцеловать еще раз», – кажется, говорит он.

И он прав.

Плохая идея, Калла. Плохая. Ужасная.

– Мари! – Взволнованный крик Шэрон прерывает наш напряженный ступор. Она обходит стол, чтобы успеть поприветствовать высокую светловолосую женщину, только что вошедшую в дверь.

Она сказала «Мари»? В смысле, та самая Мари? Та ветеринар, которая прилетает раз в месяц, чтобы спасти всех животных? Крестоносец, сделавшая прививку еноту Джоны? Подруга, которая, как убеждена Агнес, хочет быть с ним не просто друзьями?

Нагрудный карман пиджака с надписью «Доктор Мари Лер» подтверждает это.

Я стараюсь не таращиться на ее длиннющие ноги, облаченные в голубые джинсы, и на длинные золотистосветлые волосы, влажные от дождя, но все еще спадающие на плечи естественной сексуальной пляжной волной. У нее живые бирюзово-голубые глаза, окруженные бахромой ресниц, густых и длинных от природы. У нее изящный нос, полные губы, и, хотя ее скулы, возможно, не очень ей идут, округлая форма лица ей очень подходят. Я бы сказала, что ей около тридцати лет, и в ней чувствуется свежесть девушки с соседней улицы. На ее лице нет ни малейшего следа косметики.

Помню, я задавалась вопросом, какая женщина могла бы заинтересовать Джону. У меня такое чувство, что я только что с ней встретилась.

И друг она или нет, я готова поставить деньги на то, что он с ней спал. Долорес возвращается на свое место, в то время как Шэрон обвивает руками шею Мари.

– Ты только что приземлилась?

– Э… да. Сложный перелет. – Мари обнимает ее в ответ, но, кажется, она в замешательстве, ее внимание мечется от Джоны к Шэрон, затем снова к Джоне, словно не зная, на ком сосредоточиться. – Так, во-первых, ух ты, посмотри на этот живот! И прошло всего четыре недели с тех пор, как я видела тебя в последний раз.

– Ты говоришь «всего», – стонет Шэрон, гладя руками свою талию.

– А ты. – Брови Мари поднимаются до середины лба, когда она обходит стол. – Какого черта, Джона?

Он обхватывает ее руками, притягивая к себе. Она высокая, но выглядит маленькой, прижавшись к нему вот так.

– Какого черта, в самом деле, – рокочет он. – Привет, Мари.

Они отстраняются друг от друга, и она протягивает руку, чтобы провести длинными пальцами с ненакрашенными, аккуратно подстриженными ногтями по его бороде, что кричит о близости. Так, как могла бы потянуться женщина, чтобы лениво погладить лицо мужчины в постели после секса.

– Мне нравится, – произносит она.

Уверена, что нравится.

Сколько раз они это делали?

Джона тоже любит играть с ней в детские игры? Загонял ли он ее в угол в узком коридоре, чтобы украсть поцелуй в тот самый первый раз? Знал ли он, что она приедет сегодня, когда подходил ко мне утром? Пропадет ли он из виду на следующие сколько-то там дней, пока она будет в городе?

По крайней мере, руки Джоны не остаются на ней. Он возвращается в свое обычное положение, опершись на стол. Его взгляд переходит на меня.

– Я стал жертвой жестокого и злобного розыгрыша.

Я отстраняюсь от растущего беспокойства и драматически закатываю глаза.

Он смеется.

– Наверное, я заслужил это.

– Наверное, – повторяю я, и мой голос пропитан сарказмом.

Бирюзовые глаза Мари с любопытством, но быстро сканируют меня снизу вверх.

– Это дочь Рена, Калла, – говорит Джона. – Она здесь гостит.

– Я не знала, что у Рена есть дочь, – медленно произносит Мари. Она протягивает руку и улыбается, правда, улыбка уже не такая лучезарная, как та, которой она одарила Джону. – В первый раз на Аляске?

– Ага.

– Я забрал ее из Анкориджа в прошлые выходные. Это было… интересно, до сих пор. – Джона загадочно улыбается, и, черт возьми, я снова краснею.

Взгляд Мари мечется туда-сюда между нами, и она точно не так наивна, как Мейбл.

– Так откуда ты приехала?

– Торонто.

– О, это далеко. – Мари произносит это в манере «о, это очень плохо», подчеркивая свои слова устремленным на Джону взглядом. Словно для того, чтобы убедиться, что он это понимает. – И надолго ты здесь?

– Еще на неделю.

– Ясно.

Если я не ошибаюсь, ее губы испустили вздох удовлетворения. «Еще одна неделя, и она уедет от Джоны навсегда».

– Если только я не решу остаться подольше, – выпаливаю я, не подумав.

Левая бровь Джоны изгибается.

Я не знаю, почему так сказала.

Это ложь. Я точно знаю, почему я так сказала. В моем животе шевелится неприятное чувство.

Я в это не верю. Я ревную к Мари.

Я застала своего парня, с которым встречалась год, за лапаньем Стефани Дюпон и помахала ему на прощание. Между тем один момент близости с Джоной, и я готова застрять на Аляске, чтобы предъявить права на него перед его привлекательной подругой.

Вот чем обходится мне поцелуй с Джоной.

Приступ кашля по ту сторону двери оповещает о приближении отца за мгновение до того, как он высовывает голову из кабинета.

– Привет, Мари. Уже прошел месяц?

Лицо Мари расплывается в широкой ухмылке.

– Мне всегда кажется, что это слишком долго, Рен. Я думала, ты уже избавился от этого грудного кашля.

– Да… Видимо, он там задержался.

Никто из посторонних не заметил бы, как он переминается с ноги на ногу, словно испытывая дискомфорт от этой лжи.

– В отчете говорится, что туман на время рассеялся, но наблюдается сильная облачность, – говорит Джона. – Возможен небольшой дождь.

Он выпрямляется с покорным вздохом, и я не могу не восхититься формой его груди, вспоминая, как мои руки прижимались к ней сегодня утром.

– Я буду лететь низко. Это, наверное, самое лучшее, что можно сделать.

– Ты о чем? – спрашивает Мари, ее глаза, кажется, впились в лицо Джоны.

– Собираюсь забрать несколько туристов. Они ждут на КПП с четверга.

– Нужна компания? – охотно предлагает она.

– У меня уже есть, спасибо. Обещал ей полет в ту сторону. Могу убить двух зайцев одним выстрелом.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что Джона говорит обо мне.

Я пытаюсь скрыть потрясение на своем лице. Он никогда ничего мне не обещал. Это его способ избежать времени наедине с Мари?

Или провести побольше времени наедине со мной?

Именно здесь мне нужно отказаться, сказать ему, чтобы он лучше взял с собой Мари. Это даст понять, что сегодняшнее утро было ошибкой и что я не заинтересована в его повторении.

– Ты готова? – Джона пристально смотрит на меня.

– Да, давай сделаем это.

Ох… Калла.

Во мне бурлит странная смесь волнения и страха. Готова ли я? Если забыть на время о том, что происходит с Джоной. Готова ли я снова сесть в самолет после того, как всего два дня назад наблюдала его крушение?

Почему это похоже на испытание? Очередная проверка Джоны «давай узнаем, из чего ты сделана».

Только на этот раз меня волнует, понравится ли ему то, что он увидит.

Отец смотрит на нас двоих с минуту, как бы прикидывая что-то в уме. Наконец обращается к Джоне. Они долго смотрят друг на друга.

– Никаких рисков, – предупреждает его папа.

– Туда и обратно, – торжественно обещает Джона.

* * *

– Вот еще один! – восклицаю я, направляя объектив камеры вниз, чтобы попытаться запечатлеть лося, когда он пересекает реку, змеящуюся вдоль долины. Широкая корона рогов на его голове выглядит почти царственно. – Эти твари просто огромны.

Мои глаза не отрывались от земли с тех пор, как мы заметили небольшое стадо карибу, пасущееся у самого основания горного хребта. На этом конце реки Кускоквим совершенно иной ландшафт по сравнению со стороной, петляющей по тундре. Здесь долина представляет собой смешение высоких конических вечнозеленых деревьев, лугов с россыпью розовых и фиолетовых полевых цветов и широких скалистых берегов реки, цвета которых становятся еще более яркими на фоне мутного серого потолка.

– Здесь можно найти практически кого угодно. Волки, карибу, северные олени, овцы… – Внимание Джоны сосредоточено на траектории полета, за что я ему благодарна, поскольку мы летим низко и по обе стороны от нас – горы, вершины которых окутаны туманом. – Смотри в оба, и ты сможешь засечь гризли или трех.

– Их много?

Он смеется.

– Ты в стране медведей. Как ты думаешь?

Я содрогаюсь, но все же с новым интересом присматриваюсь к воде.

– Как долго эти пешие туристы здесь находятся?

– Мы высадили их восемь дней назад.

– Восемь дней? – Я пытаюсь представить, что это значит.

Это восемь дней таскания походного снаряжения вверх и вниз по горам. Восемь дней скитаний по дикой местности – с медведями, ночевки в палатке – с медведями, поиск пищи – с медведями. Восемь дней без туалета и теплого душа. С медведями.

– Это безумие.

– Это вполне нормально для здешних мест. Это безумие, если ты не знаешь, что делаешь. Надеюсь, эти двое знали. Это муж и жена из Аризоны. Кажется, они сказали, что это их пятнадцатая годовщина, или что-то в этом роде.

Какать в яму целых восемь дней.

– Как романтично, – язвительно комментирую я.

– Некоторые люди так и думают. Здесь, в глуши, ты можешь делать почти все, что захочешь, – возражает Джона, и у меня создается впечатление, что он говорит, исходя из собственного опыта.

– Ага, здесь только они, миллион комаров и гигантские гризли, которые бродят по ночам вокруг их палатки.

Он смеется.

– Обычно они не достают тебя, если ты не делаешь глупостей. Но именно поэтому я беру с собой оружие, когда разбиваю лагерь.

– И что, заряжаешь его и прячешь под подушку? – качаю я головой. – Нет, черт возьми… Я не останусь здесь на ночлег даже за деньги, и мне все равно, насколько опытен человек, с которым я нахожусь.

– Нет? – Наступает молчание. – Даже если со мной? – Джона бросает это вскользь, но его слова несут в себе огромный смысл.

Я сглатываю от внезапной дрожи в животе, не готовая к столь стремительному повороту разговора, даже несмотря на то, что вытирала свои потные ладони о бедра в предвкушении этого с тех самых пор, как мы вошли в двери «Дикой Аляски». Однако с момента взлета Джона был весь в делах, его пальцы крепко сжимали штурвал, чтобы удержать самолет ровно против встречного ветра, который, я была уверена, снесет нас за пределы взлетной полосы.

Он почти постоянно общался по рации с другими пилотами, прислушиваясь к их предупреждениям и ориентируясь по участкам тумана и сильного дождя. Судя по некоторым их сообщениям, похоже, что плохая погода не спешит покидать эту часть штата.

Сегодняшний полет с Джоной оказался не чем иным, как напряженным и совершенно отличным опытом по сравнению с предыдущим разом. Я не могу сказать, связано ли это с тем, что я чувствую себя более уязвимой в нестабильных условиях снаружи… или же это больше связано с условиями, сложившимися внутри нашего тесного фюзеляжа.

Хотя я знаю, что это была ошибка, я не могу перестать думать о поцелуе. Дождь, турбулентность… все это конкурирует с мыслями о губах Джоны на моих и о том, как он дышал, когда отстранился.

И вот мы в этой туманной долине, и он намекает на секс. То есть он не сказал именно так, но я услышала именно это, и мне вдруг представилось, как мы лежим голые на надувном матрасе, а дверь нашей оранжевой куполообразной палатки широко распахнута в эту великую дикую природу.

И это звучит безумно романтично.

– Это могло бы быть неплохо.

Мой взгляд устремлен на реку. Я говорю почти застенчиво. Когда еще я стеснялась парня, который так явно флиртует со мной? Который, как я уверена, флиртовал со мной последние пару дней, а я совершенно не замечала этого. Который заставляет мои нервные окончания трепетать, а часть меня страдать от желания прикосновений. Он так же возбужден, как и я?

Неужели его ноги расставлены так широко, потому что у него… «могло бы быть»?

Я отгоняю эту запретную мысль, прочищая горло.

– Ага. Ты гораздо более крупная цель для медведя, и я уверена, что бегаю быстрее тебя.

Глубокий смех, доносящийся через гарнитуру, посылает мурашки по моему позвоночнику и заставляет меня тупо улыбаться. Я становлюсь зависимой от этого смеха.

Игривая беседа, к сожалению, затихает, когда усиливается морось и поднимается ветер. Джона крепче стискивает штурвал, его нахмуренный взгляд устремляется на темные облака впереди.

– Эти выглядят не очень.

– Ага. Они не очень, – соглашается он. – В том-то и дело здесь, наверху. Погода может измениться в мгновение ока. Но мы недалеко от нашего контрольного пункта. Мы доберемся туда.

– Ладно. – Я понимаю, что полностью доверяю Джоне. Это кажется глупым моментом для вопросов, но, верю я ему или нет, мне нужно отвлечься от постоянной тряски. – Значит… Мари. Что у вас с ней?

– Что ты имеешь в виду?

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на профиль Джоны в поисках подсказок. Может быть, Долорес права и он слишком красив, потому что его полные губы не идут такому мужчине, как он. Как и эти ресницы, которые могут оказаться такими же длинными, как и мои нарощенные.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Голубые глаза смотрят в мою сторону долю секунды, а затем возвращаются к небу.

– Почему ты хочешь это узнать?

– Просто любопытно, – повторяю я его слова, сказанные ранее, когда он спрашивал о Кори.

Он ухмыляется.

– Мари и я – друзья.

– Даже если она хочет большего?

– А она хочет?

Я закатываю глаза.

– Хватит прикидываться дурачком. Ты знаешь, что хочет.

Джона щелкает переключателем на панели кабины пилота.

– Почему тебя это волнует?

– Не волнует.

Он трясет головой.

– Ты такая Флетчер.

– Что это значит?

– Это значит: просто признайся и спроси меня о том, что ты действительно хочешь знать, Калла. – Он звучит раздраженным.

– Отлично. Вы когда-нибудь встречались?

– Не-а.

Я колеблюсь.

– Вы спали?

– Дай определение «спали»?

– Думаю, это и есть ответ, – бормочу я себе под нос, позволяя своему взгляду устремиться к горному хребту.

– Однажды она меня поцеловала.

– И…

– Я не могу дать ей то, что она хочет. Я не на том этапе своей жизни.

Кажется, его совсем не беспокоит то, что он мне рассказывает.

– Она очень красивая, – рискую я.

– И умная, и заботливая. Но я просто хочу с ней дружить. Она это знает. Я все время это давал понять.

Я не успеваю подавить вздох облегчения.

– Я так понимаю, это тот ответ, который ты хотела услышать?

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть виноватую улыбку. Он чертовски наблюдателен. И прямолинеен. И по сути своей он порядочный, если ни разу не воспользовался влечением к нему высокой, светловолосой, длинноногой ветеринарши, в момент мужской слабости.

– О чем еще ты хочешь меня спросить? – спрашивает Джона.

Я колеблюсь всего секунду. Какой смысл останавливаться сейчас?

– Почему ты поцеловал меня сегодня?

– Потому что я хотел этого, и я знал, что ты хочешь этого. – Такой простой и понятный ответ. Именно то, чего я и ожидала от Джоны. Он замолкает. – Я не прав?

– Нет.

К сожалению, на пути к нему слишком много препятствий, которые я изо всех сил стараюсь не замечать.

– Тебе не кажется, что это немного рискованно? Я имею в виду, что это может усложнить ситуацию, учитывая все остальное, что происходит? К тому же я уезжаю в… – Мой голос затихает, когда ко мне приходит осознание.

Я уезжаю через неделю. Это станет хорошим, чистым, незамысловатым завершением всего, что происходит между нами.

С моих губ срывается тихий шепот.

– О… точно.

– Разумеется.

Это именно то, чего он хочет. И вот я здесь, вкладываю слишком много смысла в один поцелуй от парня, которого презирала неделю назад. Вот почему я не вступаю в кратковременные отношения.

– Разумеется что?

В небе внезапно появляется небольшой оранжевый самолет, летящий в нашу сторону. Это завладевает вниманием Джоны и прерывает наш разговор. Мгновение спустя по рации раздается звонок от него, передающий зловещее предупреждение об адском встречном ветре и проливном дожде за изгибом хребта, который он едва обошел.

Мое лицо принимает озабоченное выражение.

– Мы разворачиваемся?

– Не получится. Мы все равно уже здесь.

Правое крыло наклоняется, и мы начинаем снижаться.