Глава 21

– Это точно правильное место? – бормочу я, кутаясь в свой дождевик и склонив голову, пока следую за Джоной по узкой тропинке, проложенной через лес елей и стелющихся по земле деревьев.

Мы идем по этому пути от того места, где оставили самолет. Из-за того, что я сжимала зубы при столь неровной посадке слишком сильно, у меня болит челюсть, а легинсы вымокли от дождя, который идет скорее наискосок, чем прямо.

– Это единственное укрытие в округе.

Где-то справа от нас хрустнула ветка, достаточно громко, чтобы перекрыть звук ливня.

– Джона… – Я задерживаю дыхание, поворачивая голову, и обшариваю глазами деревья.

– Расслабься. Наш самолет спугнул большинство животных. Скорее всего, это Ланнерды.

– Точно.

Я ускоряюсь, чтобы сократить расстояние между нами, прикрывая глаза рукой, когда попадаю в арочный проем. Кто-то соорудил его из стволов деревьев и веревки. В центре висит вырезанный вручную деревянный знак, на вершине которого установлены оленьи рога. Это уместно и на удивление приветливо здесь, посреди глуши.

Впереди стоит небольшой бревенчатый домик. Похоже, что за ним хорошо ухаживают и снабжают, у простой деревянной двери сложена внушительная куча обрезков бревен и веток. Справа стоит деревенский стеллаж, на котором хранятся разные коробки, инструменты, бечевка, рабочие перчатки и два черных бака с наклеенными на них предупреждающими наклейками о воспламенении. На наружной стене на колышках висят инструменты, защищенные от непогоды широким навесом.

– «Хижина общественного приюта», – читаю я надпись на табличке над дверью, и мой взгляд устремляется на огромные оленьи рога, установленные над ней, и снегоступы по обе стороны. – Ею может воспользоваться любой желающий?

– В значительной степени. Она была здесь всегда. Кажется, с 1930-х годов. В основном ее используют во время соревнований Iditarod. Это одна из крупнейших гонок на собачьих упряжках на Аляске, – добавляет Джона, стуча костяшками пальцев по двери. – Привет? – Он ждет три секунды, затем резко открывает дверь и входит.

Здесь пахнет именно так, как я ожидала бы от девяностолетней хижины в горах – затхлым деревом и сырой копотью.

– Они еще не добрались сюда, – заявляет Джона, после чего следует резкое: – Черт.

Нет никаких доказательств того, что они остановились здесь. Три крошечных окна заколочены снаружи фанерными досками. На двухъярусных кроватях в дальних углах – простых деревянных рамах, сколоченных вместе и скрепленных болтами – нет спальных мешков.

На деревянном столе для пикника рядом с дровяной печью нет никаких припасов. Здесь только принадлежности – фонари, висящие на крючках, рулоны туалетной бумаги и упаковки детских салфеток, сложенные на полках, кувшин с маслом «Криско», стоящий на длинном импровизированном стеллаже рядом со множеством кастрюль и сковородок – но я подозреваю, что все это было оставлено предыдущими обитателями или смотрителями.

– Может быть, они ушли, потому что мы опоздали?

Джона приседает, чтобы открыть дровяную печь и заглянуть внутрь.

– Нет… со всеми этими дождями им нужен огонь, а этой печью давно не пользовались. Кроме того, они знали, что дата отправления будет зависеть от погоды.

– Так где же они?

Джона встает и проводит рукой по мокрым волосам, зачесывая их назад.

– Хороший, твою мать, вопрос. – Его челюсть сжимается.

– Думаешь, они заблудились?

– Они будут не первыми. – Он задумчиво барабанит кончиками пальцев по столу. – У них был спутниковый телефон, но они им не пользовались.

После нашего предыдущего разговора меня посещает темная, более зловещая мысль.

– А что, если их схватило что-то? Ну знаешь, например, медведь?

– Такое случается не слишком часто, – бормочет Джона, но при этом озабоченно хмурится. – Ты ведь не заметила никаких палаток, дождевиков или прочего, когда мы прилетели?

– Нет. Ничего.

Последним признаком присутствия других людей – не считая парня в самолете – была рыбацкая лодка, стоявшая на якоре на реке, за добрых десять минут до того, как мы достигли горного хребта.

Джона внимательно изучает пыльные, потрепанные деревянные доски пола.

– Они должны были прибыть в четверг вечером, чтобы их забрали в пятницу. Это значит, что они отстают почти на два дня.

– Они сказали, куда направлялись?

– Через Дождливый Перевал. Они дали мне карту. Они могли застрять там из-за сильного дождя или поскользнуться на грязевой местности. Река могла разлиться за ними… Кто его, черт возьми, знает.

Джона выходит за дверь и останавливается под навесом, его взгляд задумчиво устремляется на горный хребет.

– Ты же не думаешь вернуться наверх, чтобы поискать их? – Когда он не отвечает, я понимаю, что именно об этом он и думает. – Ты не станешь подниматься туда в этом самолете, чтобы их искать.

Он выругивается, приглаживая руками бороду.

– Нет, не стану. – Меня охватывает облегчение. Джона достает из кармана спутниковый телефон. – Я собираюсь позвонить.

Я прижимаюсь к дверной раме, слушая, как дождь барабанит по крыше, а Джона объясняет кому-то – полагаю, моему отцу – ситуацию. Должно быть, связь плохая, потому что Джона говорит громко и повторяет слова несколько раз, акцентируя внимание на «нет туристов», «сильный дождь» и «остаемся здесь».

– Что сказал мой отец? – спрашиваю я, когда Джона заканчивает разговор и кладет телефон обратно в карман.

– Он собирается уведомить полицейских штата. Им придется начать поиски, как только погода наладится. Больше я сейчас ничего не могу сделать.

– Хорошо. И что теперь?

Я дрожу от промозглой сырости. Я все еще не отогрелась после утреннего сбора ягод.

– Теперь… мы с тобой застряли здесь, пока не сможем улететь.

Что-то в том, как он произносит «мы с тобой», вызывает у меня еще одну волну дрожи, но уже не от холода.

– Надолго?

Его грудь поднимается от глубокого вдоха.

– Может быть, на ночь.

– На ночь?

Мой взгляд блуждает по холодной, затхлой хижине, задерживаясь на деревянной поверхности двухъярусных кроватей. Нет ни матраса, ни одеял, ни подушек – не то чтобы я стала пользоваться чем-то, что могло здесь остаться.

Ни электричества, ни водопровода.

– Как думаешь, Барби, справишься? – Обернувшись, я обнаруживаю, что пронзительный взгляд Джоны устремлен на меня.

Что-то подсказывает мне, что он говорит не только о суровых условиях.

Мой желудок делает сальто.

– Не называй меня так.

– Тогда докажи, что я не прав, – бросает он вызов, делая шаг вперед и глубоко проникая в мое личное пространство. Я остаюсь на месте, мое сердце начинает колотиться. Мысли о пропавших туристах, медведях, пристройках и плохих идеях исчезают, заменяясь одной простой – я отчаянно хочу, чтобы он снова меня поцеловал.

Я откидываю голову назад и смотрю в напряженные голубые глаза.

– Ты дочь Рена.

Я хмурюсь.

– Ага…

К чему он клонит?

– О том, что ты сказала в самолете. Я знаю, что ты хотела сказать. – Джона слегка хмурит брови. – Ты дочь Рена. Я бы не стал пользоваться тобой таким образом.

– Я не улавливаю.

Но мой желудок сжимается от тревоги, что следующими словами из его уст будет что-то вроде: «Ты права, это была ошибка, и мы должны остыть».

Потому что, несмотря на то, что я уже вижу завершение поездки в будущем, я готова запрыгнуть в эту машину и испытать острые ощущения.

– Я пытаюсь сказать, что могу пойти на риск, но он всегда того стоит. Понятно?

– Кажется, да.

На самом деле нет.

Мой взгляд скользит к его губам. «Спроси меня, хочу ли я, чтобы ты поцеловал меня снова. Пожалуйста».

Внезапно Джона отступает назад.

– Мы должны разбить лагерь. Я разведу огонь, когда вернусь.

– Вернешься откуда?

– От самолета. Нам нужно мое снаряжение! – кричит он в дикую природу.

Я смотрю на его удаляющуюся спину, на его ссутулившиеся от дождя плечи, пока он идет по тропе к самолету.

Оставив меня здесь, в лесу, совсем одну.

– Подожди! – Я бегу догонять его.

* * *

– Тебе следовало остаться на месте, – бормочет Джона, приседая перед дровяной печью и засовывая в ее пасть тонкие щепки, пол вокруг него мокрый от дождя, стекающего с его тела.

«Наверное, следовало бы», – признаю я, вытирая волосы от влаги, пока прислоняюсь к открытой двери, рассматривая высокие сорняки и дикие цветы, которые склоняются под ударами дождя.

Джона как раз вытащил из багажника нейлоновый мешок, когда небо, казалось, разверзлось от ливня. Всю обратную дорогу мы бежали трусцой, но это было без толку. Мои дождевые сапоги, плащ – все это не спасало от влаги.

– Ты всегда летаешь со всеми этими штуками? – Я смотрю на снаряжение, которое Джона вывалил на пол, стараясь не обращать внимания на бежевый футляр, в котором лежит пистолет.

– Приходится. Многое из этого – закон. Кроме того, если ты застрянешь здесь один раз, то научишься лучше готовиться к следующему разу. Нам еще повезло. Мы могли бы застрять в холодном самолете на всю ночь. Вместо этого у нас есть этот уютный маленький рай.

Наши представления о «рае» очень разные.

Я крепко обхватываю себя руками, пока Джона чиркает спичкой. Через несколько мгновений в мои ноздри врывается приятный аромат горящего дерева. Пламя начинает потрескивать.

– Понадобится некоторое время, чтобы согреться здесь.

Джона проходит мимо меня, выходит за дверь и скрывается за углом. И я задерживаю дыхание в надежде, что он остановится там, посмотрит на меня, улыбнется и прикоснется к моей руке.

Но ничего не происходит.

Раздается странный звук.

– Джона? Что ты там делаешь? – зову я, нахмурившись. Я решила, что он собирается облегчиться, что придется сделать и мне, когда я больше не смогу обходить стороной эту бревенчатую пристройку.

Внезапно через крошечное окно слева в хижину врывается дневной свет. Через несколько минут Джона распахивает и два других окошка.

Он снова появляется в поле зрения, его волосы прилипли ко лбу, с бороды падают капли дождя.

– Нам нужно закрыться, если хотим высохнуть. – Он захлопывает за собой дверь, загоняя меня внутрь.

Несмотря на небольшие отверстия в стенах, здесь по-прежнему темно, и моим глазам требуется несколько минут, чтобы привыкнуть к тяжелым теням.

Джона проверяет огонь, что-то решает, а затем подбрасывает в него полено. Огонь разрастается.

– Ты бывалый бойскаут, да?

– Я знаю, как выживать, если ты об этом.

И слава богу за это. Я представляю, как мы застряли бы здесь с Кори. Прошлой осенью этот идиот швырнул в костер мокрые поленья, а затем чуть не поджег себя, поливая их – и пламя – бензином в попытке заставить их гореть. Даже я, городская девушка, понимала, что он напрашивается на неприятности, когда он доставал канистру с бензином.

Я сомневаюсь, что у кого-то из моих бывших парней были развиты инстинкты выживания. Я могу гарантировать, что никто из них никогда не стрелял из пистолета.

Но вот передо мной суровый пилот с Аляски, его красивое лицо каменеет от сосредоточенности, он полностью контролирует ситуацию, подготавливая лагерь к ночлегу, вероятно, мысленно перебирая контрольный список.

А я просто стою здесь.

– Что я могу сделать, чтобы помочь?

– Там есть спальный мешок и свернутый в рулон матрас. Положи их на пол вот здесь.

– На пол? – Я морщусь, глядя на потертые доски.

– Поверь мне, он удобнее, чем эти койки. К тому же здесь, у огня, будет теплее.

Я следую инструкциям, тихо размышляя, готовлю ли я эту кровать для Джоны или для себя.

Или для нас.

При этой мысли у меня в животе трепещут все жилы.

Джона начинает снимать с себя верхние слои одежды и вешать их на одну из нескольких проволочных вешалок над дровяной печью, пока не остается в одной лишь облегающей кремового цвета кофте, которая напоминает мне термобелье своим стеганым материалом. Три пуговицы на воротнике расстегнуты, обнажая твердый гребень ключицы и верхнюю часть мускулатуры, простирающейся вниз по груди.

– Дай мне свои мокрые вещи.

– Все мои вещи мокрые, – бормочу я, стряхивая с плеч дождевик и фланелевую куртку. Даже подол туники промок.

Взгляд Джоны на мгновение задерживается на моей груди – учитывая, что я вижу его соски, выпирающие из-под рубашки, я могу только представить, как выглядят мои, – прежде чем он протягивает руку.

Я хмуро смотрю на его запястье.

– У тебя кровь.

Он поворачивает руку, чтобы осмотреть рану.

– Ах, черт. Да, я поцарапался об одну из досок на окнах. Это ерунда.

– Но она кровоточит. У тебя, наверное, где-то здесь есть аптечка? – Я ныряю вниз и начинаю рыться в сумке с базовыми средствами выживания – веревкой, охотничьим ножом, фонариком, таблетками йода для питьевой воды, патронами – пока не нахожу маленький белый сверток.

– Я не пользуюсь пластырями, – усмехается Джона, перекидывая мой плащ через веревку рядом со своими вещами.

– Иди сюда, – мягко командую я, отрывая пластиковую обертку от бежевой повязки, направляясь к нему.

После секундной паузы он протягивает свою большую, грубую руку. Я осторожно и бережно обхватываю пострадавшую ладонь, чувствуя при этом пристальный взгляд Джоны, впившийся в мое лицо.

– Вот, – произношу я, проводя пальцами по наклеенному пластырю, тихо восхищаясь напряженными мышцами и мягким щекочущим ощущением пепельнорусых волос под кончиками пальцев. – Ты испортил уже достаточно моей одежды своей кровью.

Слова, которые я никогда не представляла, что скажу парню.

– Ты спрашивала, почему я тебя поцеловал.

Я поднимаю взгляд и вижу, что пронзительные голубые глаза Джоны пылают жаром.

– И ты сказал, что это потому, что ты этого хотел.

– Это был неправильный ответ. – Он тянется ко мне, чтобы убрать с моего лба мокрые пряди слипшихся волос, его взгляд бешено мечется по моему лицу. – Ты сводишь меня с ума уже несколько дней, и я не мог сдерживать себя больше ни секунды.

– Правда? – слабо говорю я, даже когда крошечные волоски на моем затылке встают дыбом.

Этот пугающий, острый на язык, но мягкосердечный красавец говорит мне, что хочет меня. Плохо.

Именно такова суть Джоны – он мужчина. Все остальные парни, с которыми я когда-либо встречалась, были просто мальчиками.

По моему телу проносится вихрь нервной энергии, а следом за ним – разливающееся тепло.

Это происходит так быстро.

В один момент я просто касаюсь руки Джоны, а он касается моей щеки. В следующий момент его рука обвивается вокруг моей шеи, и он притягивает мой рот к своему. В этом поцелуе нет ничего мягкого или неуверенного. Как будто он отсчитывал минуты и часы с самого утра, ожидая этого момента, и теперь, когда он наконец настал, Джона не собирается терять ни секунды.

Я застряла посреди гор Аляски, целуясь с Джоной.

Мне не верится, что это происходит, но в чем бы я ни убеждала себя раньше, – это плохая идея, которой я полностью посвящаю себя на сегодняшний вечер.

Его губы приоткрывают мои, и я чувствую вкус его рта второй раз за сегодня, когда его язык проникает внутрь. Мятная жвачка и следы крем-соды, которую он пил в самолете. Я не люблю крем-соду, но с Джоны я могла бы выпить целый ящик.

Мои пальцы начинают блуждать по его телу, прикасаясь к груди, наслаждаясь ее твердыми равнинами и полными, круглыми плечами, проводить по гребням ключиц и месту их соединения с мощной шеей. Наконец я позволяю своим рукам обхватить его затылок, чтобы притянуть эти полные губы ближе. Если это вообще возможно.

Мой мозг все еще пытается осмыслить происходящее, когда Джона тихо стонет: «Калла».

Я могу только стонать в ответ, так как каждый квадратный сантиметр моего тела ниже рта начинает гореть от его прикосновений.

Он меняет положение, расставляя ноги подальше друг от друга. Его свободная рука скользит по моей спине, и он притягивает меня к себе, наши тела прижимаются друг к другу. Я чувствую его возбуждение своим животом.

Его рот покидает мой, чтобы найти мою шею, и я издаю хихикающий стон, ощущение его бороды на моей коже одновременно опьяняет и щекочет. За этим следует протяжный глубокий стон, когда он проводит зубами по тому же месту.

– Твоя одежда промокла, – бормочет Джона. Его руки скользят по моей спине, чтобы проверить подол туники и легинсы, делая паузу, чтобы крепко обхватить меня с каждой стороны, а кончики его пальцев восхитительно впиваются в мою плоть. Он резко отстраняется и делает два широких шага назад. – Сними их, – мягко требует он низким голосом. – Я повешу их, чтобы высохли.

Он складывает руки на широкой груди и спокойно, терпеливо ждет, его свирепый взгляд устремлен на меня, губы приоткрыты.

– Ты тоже.

Его штаны промокли.

– Ты первая, – выпаливает он в ответ, его глаза горят.

В домике стоит мертвая тишина, за исключением барабанного боя дождя. Он затаил дыхание, понимаю я.

Глубоко сглотнув и внезапно почувствовав нервозность, я задираю подол своей туники и поднимаю, согнув руки, чтобы стянуть через голову.

По моей коже пробегают мурашки, когда взгляд Джоны скользит вниз по моему белому кружевному бюстгальтеру, по моему плоскому животу.

Джона протягивает руку, и я бросаю ему свою рубашку. И он по-прежнему ждет, не говоря ни слова.

Я снимаю дождевые сапоги и отбрасываю их в сторону, а затем, засунув большие пальцы под пояс легинсов, снимаю их, стягивая мокрый хлопок с ног и лодыжек, а вместе с ними и носки.

Глаза Джоны поднимаются по моему телу, затем снова опускаются, несколько раз задерживаясь.

– Тебе холодно.

– Ага.

Несмотря на то, что каждый сантиметр моей кожи словно горит под его взглядом.

– Тогда лучше поторопись и закончи, – шепчет он с кривой улыбкой, моя одежда болтается в его руке.

Мы оба знаем, что мое белье сухое. Ну, сухое, если говорить о дожде.

Я чувствую легкое головокружение, когда тянусь назад, чтобы расстегнуть лифчик, позволяя ему ослабнуть и соскользнуть с моих рук.

– Кстати, они настоящие, – глупо произношу я, когда прохладный воздух скользит по моим затвердевшим соскам.

Челюсть Джоны сжимается.

– Я вижу.

Я делаю глубокий вдох, затем оттягиваю резинку на бедрах, позволяя обтягивающему кружеву упасть на пол.

– Черт, – шипит Джона.

А затем направляется к вешалке, спеша развесить и закрепить мои вещи прищепками, а я стою в прохладной, темной хижине, пытаясь побороть желание обхватить себя руками. Что-то подсказывает мне, что Джона предпочитает уверенность.

– В постель. Сейчас же, – бормочет он, и мое сердце начинает колотиться в груди. Я никогда не была с парнем, который требует подобных вещей. Я никогда бы не подумала, что меня это заводит.

Я опускаюсь на колени на поролоновую подушку – шириной с двухместный матрас – и натягиваю полностью расстегнутый спальный мешок на свое тело, а затем спокойно наблюдаю, как Джона снимает ботинки и носки.

Он тянется через голову, чтобы снять рубашку, и я задыхаюсь, впервые увидев широкую спину Джоны, его кожу оливкового цвета, обтягивающую мышцы, которые расходятся от позвоночника к лопаткам.

Он поворачивается и открывает мне не менее впечатляющий вид на свою грудь, покрытую тонкой пылью пепельно-русых волос, которые спускаются вниз, в длинный темный шлейф, исчезающий под поясом.

Я невозмутимо смотрю, как он уверенно расстегивает ремень и пряжку, сдвигая все одним движением.

С моих губ срывается легкий вздох, когда я вижу его полностью, и мои глаза расширяются. Эти нелестные мешковатые джинсы скрывают тот факт, что ноги Джоны массивные, длинные, мускулистые и покрыты еще большим количеством пепельно-русых волос.

И что весь он такой же пропорциональный.

Я чувствую, как мои ноги начинают разъезжаться по собственной воле.

Мне приходится поднять глаза вверх, когда Джона идет ко мне, его улыбка злая и дерзкая. Боже, я влюбилась в эту улыбку. Однако это ощущение быстро исчезает, как только он опускает свое массивное тело на крошечную подушечку рядом со мной, снимая с моего обнаженного тела покрывало, чтобы освободить себе место под ним.

Его голая кожа горячая, и все же я дрожу.

Как мы перешли от одного неожиданного поцелуя в коридоре сегодня утром к этому? Я не такая девушка, я не перехожу к действиям так быстро. И все же я здесь, придвигаюсь ближе к Джоне, свободно принимаю его руку, когда он опускает ее под мою голову, приветствую его губы, когда они открывают мой рот, и все это в то время, как мое сердце стучит в ушах.

Я впервые провожу длинными ногтями по его бороде, занимая себя восхитительными, царапающими ощущениями, в то время как он, кажется, жаждет занять себя моим телом. По моему позвоночнику пробегают мурашки предвкушения, я остро ощущаю, как его твердая длина упирается в кожу моего бедра, как Джона перебирает пряди моих волос, а затем прижимает свою руку к моему горлу.

– Не могу сказать, что ожидал такого поворота событий, – шепчет он, медленно проводя ладонью по моим ключицам, по контуру левой груди, задерживаясь там надолго, прежде чем продолжить движение вниз по животу, по тазу, дальше… дальше, насколько может дотянуться, не проявляя никаких колебаний, словно запоминая мои изгибы.

Мое дыхание сбивается, когда его рука скользит между моих ног. Он прикасается ко мне гораздо нежнее, чем я от него ожидала.

– Ты нервничаешь, – бормочет он, его грубые пальцы неожиданно мягкие, когда погружаются в меня.

– Нет, не нервничаю, – лгу я под шепот и поцелуй.

– Почему ты нервничаешь?

Я колеблюсь.

– Потому что это в первый раз? – Это звучит как вопрос.

Джона игриво прикусывает мою нижнюю губу зубами, а затем отпускает ее.

– И это единственная причина?

Признаю ли я правду прямо сейчас? Что иногда Джона может быть пугающим, что я и раньше ощущала на себе удары его осуждающей длани, и это было неприятно, а теперь я нахожусь в гораздо более уязвимом положении, чтобы подвергнуться осуждению.

Он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз, его рука приостанавливает ласки, его голубые глаза проницательно изучают мои.

– Ты же знаешь, что ты идеальна?

– О, конечно, я это знаю, – шучу я с напускной уверенностью, пытаясь скрыть тот факт, что Джона догадался об истинной причине моих переживаний. – Но я не в твоем вкусе. Ну, знаешь, не блондинка и не ногастая.

«Хорошая идея, Калла. Давай напомним ему об этом прямо сейчас».

Его брови изгибаются, но во взгляде я вижу подтверждение догадки.

– Это не в моем вкусе.

– Но ты сказал…

– Ты в моем вкусе. – Его голос мягок, но он смотрит на меня уверенным взглядом.

Я останавливаюсь, застигнутая врасплох серьезностью в его глазах.

– И что именно?

Глубоко вздохнув, Джона сдвигается, и вот уже его рот повторяет путь его ладони.

– Умная…

Его язык проходит вдоль моей ключицы, туда и обратно несколько раз, оставляя прохладную влажную дорожку, когда он движется вниз и закручивается вокруг моего затвердевшего соска.

– Дерзкая…

Я задыхаюсь, когда Джона сильно сосет его, прежде чем отпустить. Его огромное, мускулистое тело смещается ниже, раздвигая мои ноги, а его губы впиваются поцелуями в центр моего живота, заставляя мышцы пресса напрячься.

– Язвительная…

Я задерживаю дыхание, когда грубые волосы его бороды щекочут мои бедра.

Он задерживается там.

Я закрываю глаза и тяжело сглатываю, мой разум кричит от предвкушения.

– И так чертовски красива… – шепчет он, слова проносятся надо мной теплым ветерком.

Я издаю тихий стон в тот момент, когда его рот оказывается на мне.

Я не могу поверить в то, что это действительно происходит. Не могу поверить, что Джона…

Я удивленно смотрю на деревянный потолок этой ветхой маленькой хижины, сердцебиение учащается, гормоны работают на пределе, наполняя мое тело теплом.

Джона не останавливается, не делает пауз, и крошечные, гортанные звуки, вырывающиеся из его горла, пьянят желанием. Вскоре моя нервозность исчезает, и я обнаруживаю, что пытаюсь вплести пальцы в его волосы, прижимаюсь тазом к его рту, выкрикивая его имя отчаянными стонами – единственным звуком на многие километры, не считая стука дождя.

К тому времени, когда он поднимается, чтобы расположить свои бедра между моими и войти в меня, я уже отчаянно хочу его.

Мои конечности обвиваются вокруг его тела, и я наблюдаю, как широкая грудь Джоны вздымается при каждом толчке, а его прикрытые глаза горят огнем, наши взгляды встречаются, и я удивляюсь, как вообще могла не хотеть этого мужчину.

* * *

– А утром я проснусь и обнаружу, что этого нет тоже? – бормочет Джона, его голос царапающий и глубокий, но полон юмора.

Я вожу кончиками длинных ногтей по мягкому темносерому пуху, покрывающему грудь Джоны, восхитительно влажную от блеска пота, обвожу сначала один сосок, затем другой.

– Нет. Думаю, это мы оставим. Но это… – Моя рука движется вверх, скользя по его бороде, очерчивая жесткие линии его челюсти, а подушечка большого пальца гладит его мягкие губы. – Думаю, я еще немного приберу тут.

Моя голова, прижатая к его груди, сотрясается от глубокого смеха Джоны.

– Я что, твоя кукла?

Я легко провожу пальцами по низу его живота, по центру груди, вдоль выступов бедер. Я улыбаюсь от удовольствия, когда его мышцы сокращаются.

– Больше похоже на мою ухоженную фигурку.

В домике стоит смертельная тишина, кроме непрекращающегося стука дождя о крышу и учащенного дыхания Джоны, когда я скольжу по темной дорожке волос ниже его пупка, и мне так и хочется забраться дальше, погладить его бархатисто-мягкую кожу и посмотреть, как он снова набухает.

– Не начинай то, что не готова закончить, – предупреждает Джона.

Я скольжу своим бедром по его бедру.

– Кто сказал, что я не готова закончить?

Я не могу насытиться Джоной. Я не могу даже смотреть на его рот, не думая о поцелуях; не могу думать о его руках, не вспоминая, как он касался меня. От этой мысли по моему телу пробегает нервная пульсация.

Но я сдерживаю себя. Я нашла блаженное место для отдыха в изгибе его руки, мое тело прижалось к его боку, впитывая тепло, и я не хочу разрушать этот мирный момент.

– Этому костру нужно еще одно полено.

Я стону.

– Не заставляй меня двигаться.

Валик из пены узок и тонок, он мало помогает замаскировать тот факт, что мы лежим на холодном, твердом деревянном полу, который видел бесчисленное количество ботинок, и все же об этом легко забыть прямо сейчас.

Мой желудок издает протяжное рычание.

– Что будем делать с едой?

– Все в порядке. Здесь много воды, и у нас есть запасы на несколько дней. – Джона протягивает руку, чтобы залезть в вещевой мешок, и достает два пакета, в которых лежат кожистые полоски мяса.

– Что это? Вяленая говядина?

– В основном. – Джона берет в руки другой пакет, насыщенного розового цвета. – А это лосось.

Я морщу нос.

– Я так понимаю, лосось тебе не нравится?

– Ненавижу рыбу.

– Боже, ты не в той части света, чтобы отказываться.

– Где ты это взял?

– У Этель. Помнишь ее?

– Женщину, которая угрожала отрезать руку своему сыну? Смутно.

Джона усмехается.

– Она вручила их мне в последний раз, когда я был в ее деревне. – Он достает темно-коричневую полоску из первого пакета и отрывает кусок зубами, его челюсть сексуально напрягается, когда он жует. – Вот, попробуй, – Он протягивает пакет мне.

Я принюхиваюсь. Пахнет дымом.

– Это вкусно?

– Лучше, чем все, что я когда-либо пробовал из магазина. И это все, что у нас есть, так что давай. – Он касается моих губ. – Откуси.

Я нерешительно раздвигаю губы, позволяя Джоне вставить сушеное мясо, его пристальный взгляд следит за моим ртом, пока я отрываю крошечный кусочек передними зубами. Я позволяю насыщенному вкусу на мгновение остаться на языке.

– Неплохо, – признаю я, жуя и глотая, а затем с содроганием зарываюсь в бок Джоны, и воздух прохладно касается моей голой спины.

– Дай мне минутку. – Он прижимается поцелуем к моему лбу, а затем ловким движением отстраняет меня от себя.

Я прячусь под покрывалом и смотрю, как он берет еще одно полено из маленькой кучки в углу и аккуратно подкладывает его в печь, совершенно не смущаясь своей наготы. От того худощавого подростка с фотографии точно ничего не осталось. Он весь в широких мышцах, силен, идеально пропорционален, его бедра массивны и крепки. На его фоне Кори выглядит подростком, а Кори младше его всего на два года.

– Ты ходишь в спортзал поблизости?

– Уже давно нет.

– Тогда как…

– Безумно хорошие норвежские гены. Ты бы видела предплечья моего деда. И я остаюсь активным.

Пламя начинает расти, добавляя света в тусклую хижину и отражаясь от глаз Джоны, заставляя синеву в них танцевать.

– Активным, как в последний час?

Потому что, когда Джона двигался надо мной, его мышцы были напряжены, его кожа была гладкой, он определенно тренировался. Мои бедра рефлекторно напрягаются при этой мысли. Я все еще чувствую его внутри себя.

Острые глаза бросают на меня взгляд, а затем возвращаются к огню. Как обычно, Джона уже догадывается, о чем я на самом деле спрашиваю, и теперь решает, заставит ли он меня вытягивать это из него или расскажет добровольно.

– В прошлом году я некоторое время встречался с пилотом из береговой охраны.

– Что произошло?

– Ничего. Она перевелась обратно в Смежные континентальные штаты.

– Ты скучаешь по ней?

Какой она была? Ты тоже проводил с ней ночь на грязном полу хижины у огня? Ты бы все еще был с ней, если бы она не уехала?

Джона берет кочергу и вонзает ее в печь.

– Я знал, что она не задержится здесь, поэтому не позволял себе привязываться.

Я вожусь с ползунком на расстегнутой молнии спального мешка, пытаясь отогнать нахлынувшие мрачные мысли.

«Так же, как ты не привяжешься ко мне, потому что я уезжаю».

Следом за ней быстро приходит еще одна эгоистичная мысль: «Я хочу, чтобы Джона привязался ко мне». Чтобы он тосковал и страдал по мне после того, как я улечу. Чтобы его волновало, что меня нет рядом.

Потому что тогда я не буду одинока в этом.

Но я полагаю, что он слишком умен, чтобы позволить этому случиться.

– Ты всегда так честен во всем? – мягко спрашиваю я.

«Так жесток порой».

Хотя, кажется, я начинаю восхищаться этим качеством. Оно болезненно освежает.

Я наблюдаю за лицом Джоны, которое застывает в раздумье, за его идеально выбритой челюстью – волосы взъерошены, но все еще сексуальны – и напрягаюсь. Настроение в домике внезапно меняется.

Затем Джона вздыхает и, бросив кочергу на каменную площадку рядом с плитой, направляется к двери, широко распахивая ее. Он просто стоит и наблюдает за потоком дождя, бьющегося о дно долины, его руки держатся за дерево над ним, его обнаженный силуэт обрамляет дверной проем, а прохладный воздух проникает внутрь.

Я чувствую необходимость сохранить тишину и позволить ему разобраться с тем, что у него на уме, поэтому сажусь и плотно кутаюсь в спальный мешок. И я эгоистично восхищаюсь крепким телом Джоны. Неужели это та задница, которую я не могла разглядеть в его безвкусных мешковатых джинсах? Да, это она. Круглая и твердая, с двумя длинными красными отметинами. От моих ногтей, как я понимаю. Еще несколько отметин пересекают его спину. Я даже не помню, чтобы была с ним так груба.

– Мой отец был таким же. Он прямо говорил то, что думает о тебе, и чаще всего это было не то, что ты хотел бы услышать. Но он все равно говорил это. Не мог удержаться. Казалось, что он взорвется, если не выложит все начистоту. – Джона смеется. – Когда я встретил Рена, я сначала не знал, что о нем думать. Он был тихим человеком, который не высовывался и, казалось, просто позволял всему идти своим чередом. Он ни о чем не кричал. Он был настолько противоположен моему отцу во всех отношениях, насколько это вообще возможно. Думаю, он тоже не знал, что обо мне думать. Я был почти уверен, что он надерет мне задницу в первую же неделю. Но Джордж сказал, что я должен работать в «Дикой Аляске», и я доверился Джорджу.

Я улыбаюсь, вспоминая слова отца.

– Он сказал, что ты был полным энергии, когда начинал.

Еще один смешок.

– Точно не вялым.

– Он знал, что ты хороший пилот.

– Забавно, знаешь, мой отец, возможно, и научил меня управлять самолетом, но Рен был первым, кто сказал мне, что у меня получается. Может быть, если бы он сказал мне это, я бы не ушел из ВВС. Может быть, я бы больше заботился о том, чтобы доставить ему удовольствие. Я имею в виду, я бы сделал все для Рена. – Он замолкает. – Я знаю, что у него не самый лучший послужной список в отношениях с тобой, и Бог знает, что у него есть свои недостатки, но он стоит в одном ряду с лучшими парнями, которых я знаю. Я… – Его голос срывается, и он с трудом сглатывает.

– Я очень рада, что Агнес позвонила мне. И что я приехала на Аляску, – признаюсь я. Это первый раз, когда я действительно произношу эти слова. Я действительно впервые ощутила их в глубине души.

Джона поворачивает голову, демонстрируя мне свой профиль.

– Сегодня ты упомянула, что останешься на Аляске подольше.

– Э… – «Да, в момент слепой ревности». – Я не подумала, когда…

– Тебе стоит. – Его взгляд снова устремляется вдаль. – Ради Рена. Следующие несколько недель… месяцев… будут трудными. Будет лучше, если ты останешься на Аляске. С ним.

– А он вообще будет часто появляться? Похоже, большую часть времени он будет в Анкоридже.

Джона надолго замолкает.

– Он не попросит тебя отложить свою жизнь ради него, но ему очень нравится, когда ты рядом. Я вижу.

В принципе, я и сама чувствовала, что готова на это. Пауза в построении карьеры в другом банке, в переодеваниях в «Тахо» Дианы и модных снимках, в латте Саймона и мудрых советах, в шпильках и клубах по вечерам в пятницу.

В живом общении с отцом.

И, скорее всего, в отношениях с Джоной.

Мой желудок сжимается при этой мысли.

– Возможно, ты прав. Но я не знаю, что делать. Я не могу просто продолжать менять билеты каждую неделю. Они списали с меня двести баксов.

– Попробуй отменить обратный билет и забронировать его заново, когда будешь готова.

Вообще-то я могу это сделать. Саймон сказал, что бронь гибкая.

Как обычно, Джона заставляет все звучать так просто.

– Твоя жизнь будет ждать тебя, когда ты вернешься, и неважно, произойдет ли это на следующей неделе, или в следующем месяце, или в следующем году…

– В следующем году!

– Может быть, не так далеко, – бормочет он. – Я думаю, что ты ничего не проиграешь, если останешься. Привычная тебе жизнь никуда не денется.

Мой взгляд снова скользит по его совершенному телу. Я только что провела два часа с этим парнем.

– А что насчет этой? Тебе не кажется, что мы только все усложним, если я останусь так долго?

Потому что я определенно чувствую что-то к Джоне, и это не только физическое влечение.

Что сделают с нами недели или месяцы таких отношений?

– Может быть, но я никогда не позволяю подобному дерьму мешать мне делать то, что я должен. Я живу одним днем. И сегодня ты здесь. – Джона захлопывает дверь и поворачивается ко мне лицом. Я не могу удержаться от того, чтобы не опустить глаза вниз. У него совершенно точно не было никакой неблагоприятной реакции на холодный воздух. – Но мы можем прекратить это прямо сейчас, если ты хочешь, если это станет решающим фактором в пользу того, что ты останешься.

Меня охватывает неожиданно сильная волна разочарования от этого предложения, от мысли, что я больше не смогу ощутить его поцелуй, его прикосновения, его вес, его тепло. Нет, я не хочу этого.

– Давай не будем спешить.

Джона ухмыляется.

– У меня было предчувствие, что ты так скажешь.

Он продвигается вперед, опускается на колени у края пенопластового коврика и сдергивает с меня спальный мешок. По моей коже мгновенно разбегаются мурашки. Глаза Джоны, словно лазеры, скользят по мне, вбирая в себя все и решая, куда напасть в первую очередь.

Я помогаю ему принять решение, вытягиваясь, хотя мой живот делает нервное сальто.

Его сильные, грубые руки хватают мои лодыжки и скользят вверх, раздвигая ноги, и все мои переживания о завтрашнем дне мгновенно забываются.