Глава 22

Бам.

Бам.

Бам.

Мои глаза распахиваются от тупого, повторяющегося звука, доносящегося снаружи. Сквозь крошечные отверстия проникает тусклый дневной свет, освещая комнату как раз настолько, чтобы я сумела разглядеть множество сковородок, висящих на гвоздях у стены.

На нашей импровизированной постели я одна, и воздух холоден. Я натягиваю спальный мешок под самый подбородок и сворачиваюсь в клубок, мгновенно ощущая, как болят мышцы. Я не могу сказать, насколько это из-за сна на тонком поролоновом матрасе, а насколько из-за ночи с Джоной.

По крайней мере, дождь прекратился, отмечаю я. Этот постоянный стук по крыше стал для меня успокаивающим «белым шумом», под который я заснула в предрассветные часы, но наступившая теперь тишина кажется оглушительной.

Бам.

Бам.

Бам.

Любопытство наконец-то одерживает верх. Скинув спальный мешок, я влезаю в свои дождевые сапоги и хватаю фланелевую куртку Джоны с вешалки, зная, что она прикроет меня достаточно. Плотно запахнув ее, я выхожу на улицу. Над промокшим лесом опустился густой, мрачный туман, окутавший высокие ели и узкую тропинку к самолету. Даже пристройка исчезла. Впечатление от этого утра почти призрачное.

Джона стоит слева, спиной ко мне, склонившись над большим пнем, чтобы поставить на него полено. Неподалеку, рядом с небольшой кучей свеженаколотых дров, лежит топор. На Джоне только мешковатые джинсы и незашнурованные ботинки. Я прислоняюсь к дверной раме и молча любуюсь растяжением и напряжением мышц его обнаженной спины, когда он тянется за топором.

– Как спалось? – внезапно спрашивает Джона, его голос с утра особенно хрипловат.

– Довольно хорошо. – Я прочищаю собственное горло. – Слегка хочется пить.

– Вот это сюрприз, – язвительно произносит Джона. – Той воды, что у нас была, должно было хватить на неделю.

– Да, если ты верблюд.

И ты не привык ежедневно выпивать по двухлитровой бутылке, как это делаю я дома.

Он оглядывается через плечо, его взгляд на краткий миг задерживается на моих голых бедрах, а затем возвращается к дровам. Джона замахивается топором, обрушивая его на полено. Оно раскалывается на две части.

Если есть такая вещь, как эстетичная рубка дров, то Джона ей владеет. А может быть, красив только он сам, потому что я могла бы смотреть на эту широкую грудь и коническую талию целыми днями. В памяти всплывает воспоминание о том, как его мощные плечи и руки напрягались надо мной прошлой ночью, и низ живота мгновенно вздымается от этого воспоминания.

Поддавшись импульсу, я возвращаюсь в домик, чтобы взять «Кэннон» Саймона. Я успеваю сделать несколько откровенных снимков Джоны за работой, прежде чем он поворачивается и ловит меня.

– Что ты делаешь? – настороженно спрашивает Джона.

– Ничего. Просто… Я хочу помнить это. – Я улыбаюсь, откладывая камеру в сторону. Как будто я когда-нибудь смогу забыть об этом.

Джона издает хрюкающий звук, и я не могу понять, сердится он или это просто в его стиле.

– Скоро я снова разведу огонь.

– Сколько сейчас времени, кстати?

Аккумулятор на моем телефоне давно сел.

– Чуть позже шести.

Я неохотно иду к туалету, не в силах игнорировать свои физические потребности и желая покончить с этим поскорее. Вчера вечером Джона трижды выводил меня под дождь и выл от смеха каждый раз, когда я выбегала из грязной темной будки. Я никогда в жизни не писала так быстро, и я ненавидела каждую секунду того момента.

Однако, несмотря на отсутствие других элементарных удобств, уличный туалет – это единственное, что я ненавижу, оказавшись в этой глуши. Наверное, это потому что Джона не давал мне скучать.

– Значит, мы еще не можем взлетать? – спрашиваю я на обратном пути, протирая руки дезинфицирующим средством.

Я иду по траве, и высокие влажные сорняки лижут мои голые ноги, оставляя на коже мокрые следы.

– Нет, пока этот туман не рассеется. Еще несколько часов, по крайней мере.

От мощного замаха Джоны на землю падают две половинки еще одного полена.

Мой желудок издает своевременное урчание.

– А есть еще что-нибудь, кроме вяленого мяса?

– Протеиновые батончики.

– Отлично.

Сушенное мясо и протеиновые батончики. Еда, которая не может быть полезна для чьей угодно пищеварительной системы.

– Чем мы будем питаться, если действительно застрянем здесь на какое-то время?

– Все будет в порядке. У меня есть удочка и оружие.

Джона замахивается топором.

Бам.

– Точно.

Мы просто пойдем и убьем свою еду. Естественным способом.

Интимный, страстный Джона из прошлой ночи сегодня утром исчез. Похоже, он вернулся в режим сосредоточенного выживания, как и вчера, когда мы прилетели. Я не должна жаловаться – Джона держит меня в тепле и кормит, – но я страстно хочу, чтобы он бросил все и снова начал меня целовать.

Что, если он считает прошлую ночь разовой сделкой?

Наверное, даже лучше будет считать ее таковой, пока я не увязла в этих чувствах слишком глубоко. Но кто кого обманывает? Я и так прекрасно понимаю его настроение и возможные мысли, и слишком сильно о них беспокоюсь. Разве это не первый признак того, что я уже застряла?

Диана поклялась бы, что это так.

Но признание этого факта не меняет того, что я все еще хочу Джону. Плохо.

Я чувствую укол и с шипением шлепаю себя по бедру, раздавливая комара о кожу. Рядом с трупиком приземляется еще один, совершенно не обращающий на мертвого соседа внимания и готовый к трапезе.

– Тебя сейчас съедят. Они только появились, – бурчит Джона, сгребая дрова в охапку и направившись к хижине, шнурки его ботинок волочатся по траве.

Он начинает разжигать огонь, а я выслеживаю несколько насекомых, последовавших за нами.

– Пора забыть о работе в другом банке. Мне нужно просто найти того, кто будет платить мне за эту работу полный день, – бормочу я с мрачным удовлетворением.

– Где-то в этой сумке есть маленький баллончик с репеллентом. Если хочешь побрызгать себя.

– Почему нет? Я и так грязная, – бормочу я.

Когда огонь снова разгорается, Джона снимает с веревки рубашку и надевает ее через голову.

– Подожди несколько минут, а затем подкинь одно полено.

Я хмурюсь.

– Подожди! Куда ты собрался?

Он бросает на меня взгляд.

– Ты сказала, что хочешь пить, поэтому я принесу тебе воды из реки.

– Ох. Спасибо.

Джона снимает со стены старую металлическую кастрюлю с вмятинами.

– Я все равно хочу проверить самолет.

Я разрываюсь между приливом тепла от того, что Джона все еще удовлетворяет мои базовые потребности, и полным разочарованием от того, что он, возможно, уже насытился удовлетворением другой моей потребности – в нем самом.

Он направляется к двери.

– Подожди! – выпаливаю я. – Ты забыл это.

Он останавливается и оглядывается через плечо.

Я делаю глубокий вдох и затем снимаю его огромную фланелевую куртку. По моей голой коже скользит прохладный воздух, пока я стою в одних армейских красных ботинках, затаив дыхание и ожидая ответа.

В надежде на Бога, что Джона не откажет мне.

С тяжелым вздохом и тихим проклятием он бросает кастрюлю обратно на стойку.

Мой желудок делает нервное, но победное сальто, когда Джона тянется через голову, чтобы стянуть с себя рубашку.

– Не говори, что я не заботился о тебе здесь, – предупреждает он, направляясь ко мне, его руки быстро расстегивают ремень.

* * *

Я останавливаюсь, чтобы сделать последний снимок нашего укрытия, запечатлев деревянную арку впереди и частично затуманенный горный хребет на заднем плане.

– Давай, нам пора! – кричит Джона.

– И сердитый йети официально вернулся.

– Что?

– Ничего, я просто хотела запечатлеть это, – бормочу я, засовывая камеру в футляр.

С тех пор, как туман рассеялся не более получаса назад, Джона торопится. Он быстро привел лагерь в порядок, чтобы мы могли двигаться дальше, словно боится не успеть выбраться отсюда вовремя.

Я стараюсь не принимать это близко к сердцу.

Он тяжко вздыхает.

– Я веду себя как осел, да?

Хотя настоящее извинение не прозвучало, я слышу его между строк.

– По крайней мере, ты учишься признавать это. Уже прогресс.

Я следую за Джоной по тропинке, и мое раздражение почти мгновенно исчезает. Снаряжение для чрезвычайных ситуаций висит у него на плече, спальный мешок и пенопластовая подушка снова аккуратно и плотно свернуты, будто мы не кувыркались на них всю ночь.

– Насколько сильно ты хочешь попасть домой?

– Честно говоря, я думаю, что буду скучать по этому месту.

Мне будет не хватать этих моментов, когда Джона был полностью предоставлен только мне. Несмотря на то, что моя одежда и волосы воняют дымом от дровяной печи и мне отчаянно хочется в душ и к зубной щетке.

– Мне определенно будет не хватать этого столика.

По моему лицу разливается жар, когда передо мной встает образ того особенно интимного момента.

Но, по крайней мере, я не единственная, кто все еще думает о нас.

Что же теперь будет?

Мы вернемся в Бангор… и что потом? У меня забронирован билет на следующие выходные, но я опять размышляю, стоит ли мне остаться. Но какими станут наши отношения с Джоной? Будем ли мы и дальше тайно трахаться в перерывах между запрыгиванием в самолеты и непринужденными перебрасываниями колкостями?

Или завтра утром я проснусь в его постели?

Сейчас, когда я спокойно рассматриваю мощное тело, с которым так хорошо познакомилась прошлой ночью, я уже знаю, что предпочла бы последнее.

Но что на это скажет мой отец? Он подшучивал над тем, что мы с Джоной перепихнулись, но будет ли он на самом деле счастлив, узнав, что теперь это правда?

«В любом случае, наверное, это к лучшему. Тебе не нужно повторять наши ошибки».

Но мы не повторяем ошибок моих родителей. Мы не встретили друг друга в баре и не влюбились до безумия. Сначала мы даже не понравились друг другу. И я не собираюсь лелеять глупые розовые фантазии о переезде на Аляску.

Джона мне нравится, это правда.

Думаю, он очень мне нравится.

Он не похож ни на одного другого парня, с которым я встречалась или в которого влюблялась. И хотя он способен заставить мою кровь кипеть от гнева как никто другой, я чувствую к нему притяжение, которое не могу объяснить.

Но у всего, что между нами происходит, есть очень четкий срок годности, и я не упускаю этого из виду.

Ну, может быть, на несколько часов прошлой ночью.

Я буду скучать по Джоне, когда уеду с Аляски. А я уеду отсюда в какой-то момент. В этом я уверена. Вопрос только в том, когда. И в том, сколько раз я захочу повторить прошлую ночь до этого срока.

Мы выходим на поляну, и впервые с момента прибытия в эту долину я в полной мере осознаю, насколько обширна открытая дикая местность перед нами и насколько далеко мы забрались – две крошечные фигурки между нависающими стенами скал, которые тянутся к небу по обе стороны от нас. Впереди струится широкая река, перекатываясь по ложу из камней и коряг, вода неглубокая, и местами можно перейти ее вброд, но непрерывно текущая.

Наш самолет стоит там, где мы его оставили, маленькое пятнышко в бездонной долине, спокойно ожидающее, пока Джона доставит нас домой.

Он открывает для меня дверь, а затем идет готовиться к полету, пока я делаю новые снимки.

Я не могу не следить за каждым методичным шагом Джоны, его руками, которые были так внимательны ко мне раньше, гладящими корпус самолета с почти благоговением; за его взглядом, который был прикован к каждому квадратному сантиметру моего тела много раз, а теперь критически изучает каждый квадратный сантиметр металла.

К тому времени, как Джона забирается на свое место, моя кожа пылает, и я задаюсь вопросом, на что похож секс в самолете.

– Здесь больше места, чем я предполагала, – шепчу я, осматривая заднее сиденье.

Джона усмехается, начиная щелкать выключателями.

– Мы не можем сделать это прямо сейчас.

– Сделать что? – невинно спрашиваю я, хотя мои щеки горят.

Откуда, черт возьми, он знает, о чем я думаю? И что со мной не так? Обычно я не нуждаюсь в подобном.

Джона смотрит вверх на грозные хребты и клубящиеся вокруг них облака.

– Мы собираемся перебраться через перевал и поискать Ланнердов.

Мысли о том, чтобы забраться к Джоне на колени, исчезают, когда реальная жизнь берет верх.

– Мы не сможем там приземлиться, так ведь?

– Вряд ли, но мы должны хотя бы посмотреть.

Я должна была догадаться, что Джона захочет это сделать. Он не похож на человека, который может сообщить о пропаже людей и просто продолжать жить дальше. Я вздыхаю с легким трепетом.

– Ладно. Если ты скажешь, что все в порядке.

– Все в порядке. Доверься мне. – Джона гладит рукой мое бедро, и кровь начинает бешено стучать в моих висках. – Мы можем вернуться к этому разговору позже. Но сейчас мне нужно твое внимание. И твои глаза.

* * *

– А они точно сказали, что собираются подняться на Дождливый Перевал? – спрашиваю я, когда мы преодолеваем последний участок горного хребта, не обнаружив никаких следов туристов, но зато столкнувшись со множеством тревожных ситуаций, в моменты, когда менялась облачность, скрывая целые вершины.

Перед нами, насколько хватает глаз, простираются густые деревья и огромная система озер. Я опускаюсь на свое место, делая, как мне кажется, первый глубокий вдох с тех пор, как мы взлетели, и желая выпить чего-нибудь крепкого.

Джона протягивает помятый лист бумаги с картой и нарисованной от руки линией с несколькими отмеченными крестиками.

– Этот маршрут они мне дали на всякий случай.

И мы его только что облетели, насколько смогли, во всяком случае.

– И что теперь? – морщусь я. Удары и толчки от турбулентности мало чем помогают при расцветающей головной боли из-за недостатка кофеина.

Проницательный взгляд Джоны изучает датчик уровня топлива, а сам он в задумчивости покусывает нижнюю губу.

– Боже, Рен и Агги будут в бешенстве.

– Почему? – настороженно спрашиваю я.

– Потому что они ненавидят, когда я меняю планы. – Руки Джоны сжимают штурвал крепче, когда он наклоняет наш самолет вправо и разворачивает нас. – А я меняю планы.

* * *

– Там! – пронзительно вскрикиваю я, мой адреналин бурлит, когда я тычу пальцем в воздух. На хребте справа от нас стоит покосившаяся желтая куполообразная палатка. Вверх и вниз, бешено размахивая руками в воздухе, подпрыгивает человек – скорее всего, женщина, учитывая длинный хвост, собранный на макушке. Человек рядом с ней по-прежнему сидит на земле, подпирая собой груду камней и накрывшись неоново-оранжевым одеялом. – Это они?

– Они далеко от маршрута, но да, почти уверен, что это они. И мужчина ранен. – Джона рассматривает плоский участок хребта позади них расчетливым взглядом, от которого у меня сводит живот.

– Ты не сможешь здесь приземлиться.

– Я приземлялся и на худшее. – После секундного раздумья он качает головой. – Но я не смогу подняться с дополнительным весом.

Он бранится себе под нос, а затем со вздохом наклоняет крыло в сторону туристов, прежде чем выровняться. Сигнал о том, что мы их заметили.

Женщина падает на колени и обнимает мужчину за шею, а меня окатывает волна согревающего грудь облегчения. Одному богу известно, какова их история и ситуация, но ее радость безошибочно заметна даже с воздуха.

Джона выходит на связь по рации. Через несколько минут поисково-спасательная группа получает координаты пары и направляет вертолет.

– Как ты догадался поискать здесь?

На обратном пути Джона свернул в другую сторону.

– Просто предчувствие. Иногда люди путают эти две реки. – Он проводит пальцем по ксерокопии карты. – Но они были достаточно умны, чтобы разбить лагерь там, где мы нашли их. Если бы они остались здесь, мы бы их ни за что не увидели, и кто знает, сколько времени понадобилось бы спасателям, чтобы долететь сюда. Они запросто могли бы пробыть здесь еще неделю.

Его грудь вздымается от вздоха, и я улавливаю в этом слабое «слава богу».

– Тебя бы это очень беспокоило, да.

– Это бы выбило меня из колеи, – признается Джона. – Я бы высадил тебя, заправился и вернулся обратно.

– Поэтому ты так торопился вернуться в воздух?

Он не вел себя как осел. Ну, может, и вел, но, скорее всего, он хотел отыскать туристов.

Джона делает паузу.

– Не-а. Я просто боялся, что ты снова разденешься. – Его губы подрагивают, когда он пытается скрыть улыбку.

Я игриво шлепаю его по руке, и уголки его глаз морщатся от улыбки.

Он тянется вниз, чтобы сжать мою руку своей, прежде чем вернуть ее обратно на штурвал.

– Давай. Поехали домой.

* * *

– Это будет незабываемо, – бормочет Джона, подгоняя самолет под руководством регулировщика; его голубой взгляд устремлен на идущую к нам Агнес.

– Она не выглядит злой, – с сомнением говорю я.

Лицо Агнес выглядит как обычно безмятежным. Хотя нет ее обычной широкой улыбки. Во всяком случае, она, кажется, не решается подойти.

– Она никогда не выглядит злой. Это часть ее суперсилы.

– Ну, по крайней мере, мы нашли туристов. Они будут рады этому.

– Да. Будут. – Джона со вздохом откладывает гарнитуру, приглаживая рукой бороду. – Но Рен ненавидит, когда я прилетаю на парах, а в этот раз еще и ты была со мной.

Я хмурюсь.

– Подожди, что значит «прилетать на парах»? – Я смотрю на показания прибора с новой тревогой, пока они фиксируются. – Неужели у нас почти закончилось топливо? В воздухе?

– Не-а. Она пролетела бы, наверное, еще километров восемь или около того. – Джона ласково похлопывает по двери самолета.

«Километров восемь»? «Наверное»?

– Ты что, спятил?

Слава богу, я не знала об этом!

– Расслабься. Я следил за линией и производил расчеты. Если бы я не был уверен, что мы справимся, то нашел бы, где ее посадить.

– Ты имеешь в виду, например, груду скал в поле?

Он уже забыл, что несколько дней назад разбил самолет?

В ответ я встречаю жесткий взгляд, предупреждающий, что бросать такое ему в лицо – не самая лучшая идея.

– Нет. Одну из песчаных отмелей, мимо которых мы пролетали.

– Отлично. Значит, мы бы застряли в глуши, без тепла, питаясь вяленой говядиной и протеиновыми батончиками? – Я не пытаюсь скрыть раздражение.

– Эй, это же ты примеривалась к заднему сиденью самолета.

Джона ускользает, прежде чем я успеваю как следует ответить.

Не то чтобы он и раньше мне поддавался.

Моя вспышка гнева переходит в раздражение, когда я смотрю, как Джона обходит нос самолета. Он открывает передо мной дверь и протягивает руку.

Поддавшись импульсу, я отталкиваю ее и спрыгиваю вниз. Резиновые сапоги с мягким стуком ударяются о гравий. Еще неделю назад, появившись здесь на танкетках, я нуждалась в помощи.

Боже, о чем я вообще думала, надевая сюда обувь на высокой платформе?

– Значит, теперь я тебе не нужен. Забавно, но я не помню, чтобы ты отталкивала мою руку прошлой ночью, когда я… – Джона рычит от удара моего кулака о его твердый живот.

– Заткнись! – предупреждающе шиплю я, оглядываясь по сторонам в надежде, что регулировщик этого не заметил.

Джона усмехается и стискивает мою шею так, чтобы это выглядело платонически, за исключением того, что его пальцы пробираются сквозь мои волосы и прижимаются к моей коже.

– Эй, Агги. Спасатели звонили с новостями о Ланнердах?

– Сейчас их везут в Анкоридж, – подтверждает Агнес. – Очевидно, они потерялись в тумане, а потом мистер Ланнерд соскользнул с размытого склона и сломал ногу. Он потерял свой спутниковый телефон во время падения.

Джона фыркает.

– Эту поездку на годовщину они никогда не забудут.

– О боже. – Меня захлестывает еще одна волна облегчения. – А что, если бы мы не сделали второй круг?

Что, если бы Джона не догадался заглянуть туда, куда заглянули мы? Этот мужчина мог пролежать там со сломанной ногой несколько дней.

– Приятно помогать людям в беде, да? – Взгляд Джоны изучает самолетную стоянку. – Где Рен? Может, теперь бы он меня облизал.

Брови Агнес напрягаются.

– Да, я…

И только когда она обращает на меня свои спокойные глаза, я наконец-то вижу боль и печаль, переполняющие их.

* * *

Я задерживаю дыхание, когда протискиваюсь в дверь.

– Посмотрите, кто вернулся, – шепчет мой отец, его голос слабый и усталый.

Я видела его только в джинсах и слоях фланели. Он выглядит совсем другим, лежа в больничной пижаме.

Таким хрупким и уязвимым.

На стуле рядом, подтянув ноги к груди и обхватив колени руками, сидит Мейбл. Ее покрасневшие и опухшие глаза потрясенно застыли, как у человека, который сел за просмотр комедии, но занавес отдернулся, и она обнаружила, что смотрит фильм ужасов.

Они наконец-то рассказали ей о раке. Я не вижу в этом никакой пользы, несмотря на то, что время уже пришло. Мейбл бы удивилась, почему Рена нет дома по вечерам, когда они играют в шашки.

– Пора идти, Мейбл, – зовет Агнес от двери.

Она не двигается.

Мой отец ободряюще улыбается ей.

– Я скоро выберусь отсюда.

– Обещаешь? – спрашивает она, ее голос звучит так слабо и по-детски, совсем на нее не похоже.

– Обещаю, малая.

Медленно, неохотно Мейбл поднимается со своего места, и ее пыльные кроссовки оставляют кусочки грязи. Она наклоняется, чтобы обнять Рена.

– Осторожнее, Мейбл, – предупреждает Агнес.

С молчаливым кивком она проносится мимо нас с Джоной, бросая на меня взгляд, полный печали и юношеской обиды. Она поняла, зачем я на самом деле приехала на Аляску, и она ни капельки не рада, что я оставила ее в неведении.

– Эй, – окликает Джона, когда Мейбл пытается проскочить мимо него.

Он хватает ее, прежде чем она успевает вырваться, без труда притягивая ее к своей груди и обнимая. Мейбл не сопротивляется, вместо этого склоняет голову и зарывается лицом в его куртку. Из ее легких вырывается один-единственный всхлип, и от этого и без того болезненный ком в моем горле мгновенно раздувается.

Джона несколько мгновений тихо гладит рукой длинные темные волосы, а затем с глубоким выдохом тихо шепчет.

– Мей, иди с мамой, малая.

Они уходят, и мы остаемся втроем.

Серые глаза отца бегают туда-сюда между нами с Джоной, а потом останавливаются на мне.

– Итак, Калла? Первая ночь в горах. Как это было?

– Думаю, все могло быть гораздо хуже, – признаю я.

– Вы были в домике безопасности? Могу поспорить, что ты никогда раньше не останавливалась в таких местах.

– Нет, не приходилось.

И это последнее, о чем я хочу сейчас говорить, но я вижу, что отец пытается оттянуть разговор о своем здоровье.

– У Барби все было чертовски прекрасно, я бы сказал, – усмехается Джона.

Я бросаю на него гневный взгляд, даже когда мои щеки вспыхивают.

– Не считая посредственной компании. Я с нетерпением жду горячего душа и настоящей еды. Я уже сыта вяленой говядиной.

Кого я обманываю? Мой аппетит пропал.

– Вяленой говядиной? – Мой отец смотрит на Джону, с любопытством сузив глаза.

– От Этель, – объясняет Джона. – Ее домашние заготовки. Калле они понравились.

– Ну… это было вкусно.

Папа негромко кашляет, а затем морщится.

– Больно? – Я смотрю на его грудь, гадая, куда именно врачи воткнули ту длинную иглу. Ту, которой откачивали жидкость, скопившуюся в его легких, из-за которой он хрипел прошлой ночью.

– На самом деле сейчас намного лучше, чем в последние пару дней. Они назначили мне хорошие лекарства.

Отчаяние накатывает на меня волной. Отец страдает уже несколько дней?

– Почему ты ничего не сказал.

– Не стоило. – Он одаривает меня покорной улыбкой, отмахиваясь от моих слов. С его предплечья сползает больничный браслет.

– Мне жаль. Мы должны были быть с тобой. Но дождь, а затем туман… Джона сказал, что мы не сможем лететь. – Мои глаза начинает жечь от слез. Все это правда, но я не могу не испытывать чувство вины за то, как мы провели ночь и утро, пока папа тут мучился.

– Если Джона сказал, что вы не смогли бы лететь, тогда я уверен, что вы не смогли бы. Кроме того, я велел Агнес ничего не говорить, если он позвонит. Я не хотел, чтобы Джона подвергал вас ненужным рискам, чтобы вернуться раньше. Не волнуйся, ничего страшного. Просто осложнение. И не такое уж серьезное. Меня выпишут через день или два.

Я издаю дрожащий вздох облегчения.

– Я поеду с тобой, когда ты отправишься на лечение в Анкоридж.

И я отменю свой билет, как только вернусь в дом отца. Я не знаю, почему вообще задавалась вопросом, должна ли я остаться с ним. Видя, как папа лежит здесь, на больничной койке… я обязана быть здесь.

Взгляд отца переходит на его руки.

– Рен… – Челюсть Джоны напрягается. – Это уже неправильно. Ты должен сказать ей сейчас, или это сделаю я.

В моем теле замирает чувство тоски.

– О чем вы говорите? Скажите мне, о чем? – Я поворачиваюсь к отцу. – О чем он говорит?

– Сегодня ты должен был доставить Демпси и его команду. Они, наверное, ждут тебя.

– Рен…

– Ладно, Джона. Ладно. – Папа покорно вздыхает, хватая ртом воздух. – Почему бы тебе не доставить этих ребят туда, куда им нужно. Дай мне немного времени, чтобы поговорить с дочерью.

Джона склоняет голову на одно долгое мгновение, а затем обхватывает мое лицо и притягивает мой висок к своим губам, запечатлевая на нем поцелуй на один… два… три… удара сердца.

– Мне жаль, – шепчет он, а затем выходит за дверь.

– Ну, хорошо, что вы наконец-то поладили, – улыбаясь, произносит папа.

– Ага. Э… – Несмотря ни на что, я чувствую, как мои щеки пылают.

– Придвинь стул. Посиди немного. – Отец жестом указывает на место, которое только что покинула Мейбл.

Оно все еще теплое, когда я устраиваюсь на нем.

– Что происходит, пап? – спрашиваю я дрожащим от тревоги голосом.

Он просто изучает мое лицо, долго и пристально.

– Пап.

– У твоего дедушки тоже был рак легких. Ты ведь знала об этом, верно?

– Да. Мама говорила мне.

Папа медленно кивает.

– Тот же, что и у меня. Мелкоклеточный рак. Это более редкий вид, но он достался нам обоим. И он быстро растет. К тому времени, когда у твоего деда нашли эту болезнь, шансы вылечиться были невелики, но он решил, что должен прислушаться к мнению остальных и пройти химиотерапию. – Отец трясет головой. – Последние шесть месяцев его жизни были адом. Он часто бывал в Анкоридже, а когда не бывал, то едва вставал с постели. Моя мама хорошо заботилась о нем, настолько хорошо, насколько могла. Но это было нелегко для них обоих. К тому времени, когда отец прекратил лечение, он был просто оболочкой человека. – Папа на мгновение замирает, жуя нижнюю губу. – Напоследок он сказал мне, что хотел бы смириться с этим с самого начала. У него бы осталось меньше времени, но, по крайней мере, он мог бы получить больше удовольствия. Он провел бы эти последние дни на своих условиях. Его слова навсегда засели у меня в голове.

Меня осеняет осознание, и я начинаю понимать, к чему клонит мой отец.

И ужасное, тонущее чувство, которое поселилось во мне, сменяется оцепеняющим спокойствием.

– Но это было около тридцати лет назад. Сейчас все более продвинуто. Шансы это пережить…

– Этого не пережить, Калла, – произносит папа с мрачной уверенностью. – Не этот тип. Не так долго.

– Но с тобой все в порядке. – Он совсем не похож на миссис Хаглер, с ее дряхлым телом и бледной кожей, с кислородным баллоном, катящимся за ней. – Я имею в виду, очевидно, что сейчас ты не в порядке, но неделю назад ты был в норме.

Я не похожа на себя.

– Не-а, не был. Я просто хорошо это скрывал. У меня не так много энергии, как раньше. И у меня уже некоторое время болит грудь, – признается отец.

– Из-за опухоли?

– Ага. Отчасти.

– Значит, они могут уменьшить ее. Для этого и нужна радиация. А химиотерапия убьет раковые клетки…

– Он уже распространяется, Калла. – Мягкие серые глаза наконец-то встречаются с моими. – Он в моих лимфатических узлах. В моих костях. Облучение лишь даст мне еще немного времени, и это время не будет приятным.

– Сколько именно времени? – Вопрос вырывается скрипучим шепотом.

– Трудно сказать, но они дали мне два, может быть, три месяца.

Я втягиваю резкий, дрожащий вдох.

– А сколько без?

Папа медлит.

– От четырех до шести недель максимум, так они думают.

В моей груди разливается холодное чувство, когда эти слова поражают меня, как удар в живот. Как такое возможно? Он выглядит нормально.

– Я просто… Очевидно, врачи ошибаются. Они всегда ошибаются, папа! Всегда, – заикаюсь я, когда слова вырываются наружу. – Я постоянно слышу истории о том, как люди побеждают болезни и живут годами с ними.

Отец вздыхает.

– Не всегда, Калла. Это те истории, которые люди запоминают, потому что им это необходимо. Людям нужна надежда. Но так происходит не всегда. Не в этот раз.

Когда первоначальный шок проходит, наступает разочарование и гнев из-за отказа папы слушать.

– Значит, это все? Больше никаких разговоров об этом? Тебя не убедить хотя бы попытаться жить? Ради меня? Ради мамы? – Мой голос срывается. Я впадаю в отчаяние.

– Если я позволю им накачать меня всем этим дерьмом, то проведу свои последние дни, отсыпаясь и отплевываясь, в какой-нибудь больничной палате по восемь часов в день, пять дней в неделю, пока не остановлюсь или не умру. Это не то, чего я хочу. Я хочу прожить остаток дней на своих условиях. – Отец тянется к моей руке, но я не в силах взять ее, и через мгновение его пальцы лениво опадают рядом с его боком. – Я думал о тебе, когда доктор сообщил мне новости. Ты была первой, о ком я подумал. Я не знал, стоит ли мне сразу же позвонить тебе, или лучше вообще не звонить. Я не был уверен, что имею на это право. Подумал, что ты, возможно, не захочешь знать, после стольких лет. – Его глаза блестят, и он смаргивает. – Я рад, что Агнес не послушала меня и сделала то, что я не знал, как сделать. То, на что у меня не хватило смелости. Я так рад, что ты приехала.

На меня накатывает еще одна волна осознания.

– Они знали, насколько все плохо? Агнес и Джона, они знали?

Неужели все это время они водили меня за нос?

– Я никогда не говорил Агнес. Я планировал. А затем, когда решил, ты была уже в пути. Я не знал, как ты воспримешь мое решение не…

– Чушь собачья, – прерываю я. – Ты прекрасно знал, что я не смирюсь, если ты просто сдашься. И никто не смирился бы. Вот почему ты скрывал это.

Его губы сжимаются. А потом он кивает. По крайней мере, он не отрицает этого.

– Я знаю, что ты, вероятно, провела много лет, злясь на меня. Я подумал: «Что, если бы у меня была целая неделя, чтобы узнать тебя заново, без того, чтобы прошлое висело над нашими головами?» Одна неделя, за которую, возможно, я не разочарую тебя.

Неделя была хорошей, признаю. Но теперь все полетело к чертям.

– Значит, Джона знал. – Меня пронзает острое чувство предательства, когда я произношу эти слова вслух, когда кусочки собираются воедино.

Вот почему он уговаривал меня остаться. Потому что, когда я сяду в самолет и полечу домой, я навсегда попрощаюсь с отцом.

«Следующие несколько недель… месяцев… будут трудными».

Они будут трудными не потому, что отец будет бороться с раком.

Никакой борьбы не будет.

Он уже сдался.

Не произнеся больше ни слова, я встаю и выхожу из больничной палаты.

К тому времени, когда я достигаю наружных дверей, я уже бегу.