Глава 23

Двадцать минут под струей горячей воды в оцепенении, а я все еще не могу найти в ней ни тепла, ни комфорта. Все, что я чувствую, – это жжение от многочисленных мозолей на пятках и пальцах ног. Расстояние между местной больницей Бангора и домом моего отца, должно быть, не менее десяти километров, и все это расстояние я пробежала в дождевых сапогах.

Когда я поднимаю руки, чтобы вымыть голову, то чувствую, как они устали; шампунь превращается в густую пену, рассеивая запах древесного дыма, который впитали мои волосы в лесной хижине.

Я начинаю смеяться. Это мягкий, лишенный юмора звук – совсем не смех, поскольку я вспоминаю свой разговор с Дианой в клубе той ночью. Кажется, что прошла целая вечность после того, как я высказала, казалось бы, невероятную на тот момент мысль. Что, если я приеду на Аляску и найду там отца, в котором всегда нуждалась, несмотря на его многочисленные недостатки, несмотря на то, что он практически бросил меня столько лет назад, только для того, чтобы потерять его снова?

И это произошло.

Я нашла его, а теперь мне предстоит потерять его заново. На этот раз навсегда.

Он снова и снова разбивает мне сердце, независимо от того, хочет он этого или нет.

Я не уверена, когда именно пропал напор воды, но неожиданно я оказалась стоящей под унылой струйкой, с головой, покрытой мыльной грязью, и телом, дрожащим от потери тепла.

– Нет, нет, нет… Не говори мне… – Я вожусь с душевой лейкой, настраивая ее то так, то эдак. Ничего.

Я поворачиваю кран до упора вправо. Ничего.

У нас закончилась вода. Джона предупреждал меня, что это может случиться.

Я испускаю тяжелый вздох разочарования и с силой прижимаюсь лбом к стене душевой кабины.

– Черт возьми, – срывается с моих губ.

И я наконец перестаю бороться со слезами.

* * *

В дверь ванной раздается тихий стук.

– Калла?

Я прижимаю губы к коленям, чтобы не отвечать. Я не могу сейчас разбираться с Джоной.

– Калла? – окликает он мгновение спустя более решительно. Дверная ручка дребезжит. – Впусти меня.

– Оставь меня одну, – бурчу я.

– Слушай, или ты меня впустишь, или я войду сам.

Я не отвечаю. Не делаю никаких движений.

Пол скрипит, когда Джона отходит по коридору, прочь от ванной. Но потом он возвращается, и раздается странный хруст металла о металл. Дверь в ванную с хлопком открывается. Я вижу искаженное отражение Джоны, застывшего в дверном проеме, в блестящем хромированном кране, но не оборачиваюсь.

– Что ты делаешь?

– У меня кончилась вода.

Как давно я опустилась на пол ванны и обхватила руками колени? Должно быть, прошло много времени. Я перестала дрожать, перестала плакать. Мои волосы все еще намылены, хотя пена на них разгладилась.

Джона вздыхает.

– Пойдем, можешь воспользоваться моей ванной. – Он входит в ванную и протягивает руку.

Я игнорирую ее, отодвигаясь от него.

– Калла…

– Когда ты узнал? – спрашиваю я, мой голос странно пустой.

Он опускает свое большое тело на край ванны, устремляя взгляд вперед, на дверцы трюмо. На нем та же самая одежда, от которой исходит запах дыма. Прошлая ночь кажется такой далекой.

– В тот же день, когда Агги рассказала мне, что происходит, в этот же день приехала ты. У меня было плохое предчувствие, когда я выпытывал у Рена подробности. Он все время говорил о плане лечения, о том, сколько дней в неделю ему придется бывать в Анкоридже, где он будет жить. Потом он улетел, а я полетел за тобой. – Какое-то мгновение Джона пристально изучает свои щербатые ногти. – Я узнал это от него позже той ночью.

Вот в чем разница между мной и Джоной. Я просто приняла нежелание отца говорить об этом, потому что в глубине души тоже не была готова разговаривать об этом. Я была счастлива избегать правды, которую должна была заметить за километр.

– Значит, ты уже знал тем утром, когда я пришла просить подвезти меня к «Мейеру».

Он знал все это время.

Голова Джоны падает на руки, пальцы пробегают по волосам, заставляя их встать дыбом.

– Он заставил меня пообещать, что я не скажу ни слова ни тебе, ни Агги. Поверь мне, я хотел так много раз. Я был близок к этому прошлой ночью. Но Рен хотел сам объяснить тебе свое решение. Я не мог отобрать это у него. – Джона замолкает. – Ты можешь злиться на меня сколько угодно, можешь ненавидеть меня до глубины души и не хотеть со мной разговаривать, но это не изменит того факта, что Рен умрет, и мы все должны найти способ смириться с этим.

– Ты хотя бы попытался уговорить его на лечение?

– А ты как думаешь, Калла? – В его голосе вспыхивает раздражение. – Не смей ни секунды думать, что ты меньше хочешь, чтобы это произошло, или что это причинит тебе больше боли, чем мне, или Агнес, или Мейбл. Ты вернешься к своей жизни в Торонто с воспоминаниями о нем. А мы останемся здесь, чувствуя его отсутствие каждый день… – Джона резко обрывает свою речь, его голос становится хриплым.

– Как ты на него не злишься?

– Не злюсь? Я в бешенстве! В бешенстве, что он так долго ждал, чтобы пройти обследование. В бешенстве, что он не покончил с этим дерьмом много лет назад. – Его рокочущий голос заполняет тесное пространство. Проходит мгновение, прежде чем Джона снова начинает говорить, уже более спокойно. – Но Рен не принимает необдуманных решений. Он долго и тщательно обдумывает их. Даже если врачи говорят, что могут дать ему всего несколько дополнительных недель, я не могу винить его за то, что он не хочет тратить на лечение то время, что у него есть.

– А как же остальные, которым приходится сидеть и смотреть? – глухо спрашиваю я. Неужели он не подумал о том, как это отразится на людях, которые его любят?

– Он убедил себя, что принимает лучшее решение для всеобщего блага, и дело в том, что, приняв решение единожды, он уже не может его изменить. Он более упрям, чем я.

Например, решение, которое он принял, отпустив нас с мамой все эти годы тому назад.

На что будет похожа жизнь здесь, когда папы не станет, спрашиваю я себя, пока мой взгляд скользит вверх по литой стене душевой. Этот маленький модульный дом с липкими утками казался таким пустым, когда я впервые переступила его порог, и, хотя это все тот же пустой маленький дом, теперь у меня есть воспоминания, связанные с ним, помогающие заполнить его содержимое. Мягкий смех моего отца, доносящийся сквозь постоянную тишину, запах его свежесваренного кофе по утрам, скрип половиц, когда он ступает по коридору, пожелав мне спокойной ночи. Такие маленькие вещи – крошечные, тривиальные кусочки его жизни, которые не должны считаться воспоминаниями, – и все же я знаю, что они будут первым, что придет мне на ум, когда я буду думать о папе спустя годы.

И это только в этих стенах. А что же там, за ними?

– Что будет с «Дикой Аляской»? – оцепенело спрашиваю я.

Джона не будет управлять делами, пока мой отец не поправится.

Он будет управлять делами, пока папа не умрет.

И что потом?

Джона трясет головой.

– Я не знаю. Это разговор для другого дня. Не для сегодня.

– Почему ты вообще позволил мне тратить время на создание этого сайта? Это было совершенно бессмысленно. И глупо.

– Нет, не было. Ты хотела попытаться помочь отцу. Ты хотела узнать, чем он занимался здесь все эти годы. – Я чувствую, как тяжелый взгляд Джоны, наконец, останавливается на моей обнаженной коже. Он замолкает. – Какого черта ты сделала со своими ногами?

– Я бежала домой из больницы в дождевых сапогах, – виновато признаюсь я, плотнее обхватывая свое тело, внезапно почувствовав себя неловко из-за своей наготы, даже если Джона видел каждую часть меня много раз за последнюю ночь. В этом моменте нет ничего даже отдаленно сексуального.

– Иисус. Они все изранены. У меня дома есть аптечка. Тебе нужно заклеить эти волдыри. – Джона достает полотенце и протягивает его мне. – Давай. Водовозка приедет только завтра. Если хочешь помыться, лучше захвати свои вещи и побудь со мной. – Через мгновение он добавляет мягкое: – Пожалуйста.

Наконец, я принимаю от него полотенце.

Понимая, что мне нужно побыть рядом с Джоной сегодня ночью, независимо от того, есть у него вода или нет.

* * *

Дверь в ванную открывается, когда я смываю со щек и носа средство для умывания.

– Я почти закончила, клянусь.

Занавеска позади меня отодвигается, и входит Джона. Несмотря на мое мрачное настроение, вид его обнаженного тела мгновенно будоражит мою кровь.

– Ладно, хорошо. – Я пытаюсь вылезти.

Он хватает меня за плечи, удерживая на месте, его большие пальцы скользят по моей влажной коже туда-сюда несколько раз, успокаивающе. А потом его длинные, мускулистые руки обвиваются вокруг моего тела, и он притягивает меня к себе.

– Прости, – бормочет он, наклоняясь, чтобы прижаться лицом к моей шее, его борода щекочет мне кожу. – Я хотел сказать тебе, но и не хотел. Не ненавидь меня.

Я позволяю своей голове склониться к его.

– Я не ненавижу тебя.

На самом деле я даже не злюсь на Джону. Я злюсь на своего отца за тот путь, который он выбрал. На жизнь, за то, какой несправедливой она может быть.

Но на Джону…

Потянувшись вверх, я несколько раз прохожусь ногтями по его бицепсам, а затем крепко сжимаю его руки, возвращая объятия.

– Я рада, что ты здесь, – шепчу я. Не могу представить себе, как справилась бы с этим без него.

Он прижимается ближе, плотнее, пока я не оказываюсь в его объятиях, его ключицы и бедра плотно прилегают к моему телу. Я чувствую, как его эрекция упирается в мою спину, но Джона не делает ни единого движения, чтобы попытаться удовлетворить эту потребность.

Я думаю, он слишком занят удовлетворением другой потребности.

Мы просто стоим, прижавшись друг к другу, пока вода не остынет.

* * *

– Это намного проще, когда ты в сознании и сидишь прямо, – бормочу я, медленно проводя расческой по бороде Джоны, чувствуя, как его голубые глаза пристально изучают мой рот.

– И я действительно согласился на это.

«И я сижу на твоих коленях».

– Тссс. Не двигайся, – ругаюсь я, хмурясь, пока мой взгляд перемещается из стороны в сторону, изучая челюсть Джоны, чтобы убедиться, что я подстригла его ровно.

– Насколько сильно у тебя тряслись руки той ночью?

– Я прекрасно себя чувствовала, когда делала это. Я была абсолютно спокойна и контролировала себя.

– А после?

– Окаменела. Папа сказал, что я дергалась.

Голова Джоны падает обратно на диван, когда он смеется. Это настолько глубокий, красивый звук, что я на мгновение замираю, любуясь его мощным горлом, представляя, как мой рот прижимается к нему.

– Ты ведь не серьезно, правда?

– Я боялась, что зашла слишком далеко и ты снова возненавидишь меня, – признаюсь я.

– Что? Я никогда не ненавидел тебя, Калла.

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

– Нет. Даже когда я был чертовски раздражен и отчитывал тебя у «Мейера» в тот день, часть меня хотела посмотреть, что ты сделаешь, если я просто подойду и поцелую тебя.

– Правда? – Я провожу ладонью по его челюсти, оценивая ее совершенство.

Что бы я сделала? Наверное, испугалась бы. Тогда он был просто сердитым йети. Он злил меня. И все же теперь, когда я узнала Джону ближе, я не понимаю, как он мог меня не привлекать, ужасная кустистая борода и все такое.

Его глаза блестят, словно он читает мои мысли.

Я бросаю ножницы и расческу на журнальный столик, довольная.

– Вот. Я привела тебя в порядок, как и просил. Я знала, что втайне ты тщеславен.

– То, что я побыл немного твоей игрушкой, сделало тебя счастливой?

– Возможно, – язвительно признаю я.

– Хорошо. Подумал, что нам обоим не помешает отвлечься.

– Да, наверное. – Я тяжело вздыхаю, когда реальность возвращается. Проводя рукой по запястью Джоны, я поворачиваю его, чтобы взглянуть на часы. – Полагаю, теперь тебе нужно вернуться в «Дикую Аляску»?

Прошло несколько часов с тех пор, как Джона нашел меня свернувшейся калачиком в душе. Я была уверена, что он скоро уйдет, но так благодарна, что он этого не сделал.

– Я не хочу, – мрачно признается Джона. – Десять лет проработал там, и это первый день, когда я не хочу иметь ничего общего с самолетами и людьми. Но я должен проверить всех ребят. Они, наверное, удивляются, почему Рен до сих пор не позвонил.

– Ты собираешься им сказать?

– Мы все знаем, что Рен не бросится к телефону и не объяснит происходящее. Некоторые из парней уже слышали, я в этом уверен. Но, да, лучше пусть они узнают это от меня, чем от Максин или кого-то из пассажиров. К тому же я не могу оставить все на Агнес, когда у нее есть Мейбл, с которой тоже нужно разбираться. – Он вздыхает. – Бедный ребенок. Рен для нее как отец. Это полностью уничтожит ее.

Я была так сосредоточена на своей боли, что не особо задумывалась о Мейбл. Теперь, когда я это сделала, я не чувствую после слов Джоны ни вспышки ревности, ни искры зависти. Только сочувствие.

– Я поеду с тобой. Дай мне только захватить свой телефон из дома.

Я поставила его заряжаться, когда вернулась домой из больницы, и оставила там, не имея никакого желания разговаривать с кем-либо из дома.

Я пытаюсь соскользнуть, но теплые, сильные руки ложатся по обе стороны моей спины, удерживая меня на месте. Взгляд Джоны скользит вниз по приталенной футболке с надписью «Но сначала кофе», которую Диана сшила для меня, туда, где мои бедра встречаются с его бедрами. Он открывает рот, но потом, кажется, передумывает насчет того, о чем собирался сказать. Стальные голубые глаза поднимаются и встречаются с моими.

– Что? – тихо спрашиваю я, снова проводя ладонями по обеим сторонам его челюсти. Я не могу насытиться ощущением его бороды на своих пальцах. Тот комментарий Дианы о том, что бритье лица Аарона было слишком интимным на ее взгляд? Думаю, теперь я понимаю.

Джона прижимает мое тело к своему, пока его руки не обхватывают мою спину в крепком объятии, и он зарывается лицом в ложбинку моей шеи, его горячее дыхание скользит по моей коже, заставляя сердце бешено биться.

Я чувствую его жесткое давление между бедер.

Он хочет меня, но не чувствует себя вправе просить.

Потянувшись вверх, чтобы обнять его голову, я покачиваю бедрами, давая ему понять, что все более чем хорошо.

Как только Джона входит в вестибюль «Дикой Аляски», он, кажется, сбрасывает плащ неприятия, который был на нем во время поездки в машине, и сжимает мою руку в своей.

– Трудишься, Сонни? – окликает он своим рокочущим, глубоким голосом, испугав сидящую в дальнем углу пару коренных жителей Аляски – единственных пассажиров, ожидающих в вестибюле.

Сонни, который склонился над стойкой регистрации, болтая с Шэрон, сразу же напрягается.

– Я как раз заканчивал свой перерыв. Пойду обратно. Мы почти завершили загрузку последних рейсов, – бормочет он, уже делая шаги к выходу.

Джона опускает руку ему на плечо.

– Звучит неплохо. Скажи Кларку, чтобы зашел ко мне, когда у него будет минутка.

– Скажу. – Сонни выскакивает за дверь.

– Ты ужасный человек, – укоризненно шипит Шэрон.

Джона вскидывает руки вверх.

– Что я сделал?

– Да ладно. Ты же знаешь, что пугаешь его.

– Я никого не пугаю. – Джона поворачивается ко мне. – Я пугаю?

– Иногда, – признаю я. – И ты несносный. И надоедливый.

И нежный, и ласковый…

– Ладно, ладно. – Он отмахивается от меня с ухмылкой.

На стуле рядом с Шэрон свернулась калачиком Мейбл. Склонив голову, она играет в игру на своем телефоне.

Джона делает паузу, чтобы взглянуть на нее, и его челюсть напрягается.

– Привет, малая. – Он ерошит ее волосы.

Мейбл смотрит вверх достаточно долго, чтобы улыбнуться ему грустной, застенчивой улыбкой, а затем снова опускает взгляд. Она явно не в настроении разговаривать, что шокирует. Джона оставляет ее, исчезая в кабинете.

– Мне нравятся твои волосы в таком виде, – говорит Шэрон, указывая на мой беспорядочный узел. Ее зеленые глаза полны сочувствия, хотя она и пытается выглядеть непринужденно.

– Да, это называется «Джона спрятал мой кондиционер для волос, средство для придания объема и все остальные косметические средства, которыми я владею, во имя мести».

Мне придется обыскать его дом позже, когда это приобретет достаточно смысла для меня. По большому счету, я почти забыла, что уже несколько дней хожу с ненакрашенным лицом. Это странно освобождает.

– Это похоже на него, – говорит Шэрон с мягкой усмешкой, а затем сглатывает. На ее лице появляется страдальческое выражение. – Мы слышали новости. Мне так жаль, Калла.

Слухи действительно распространяются быстро. Интересно, как именно они узнали. Не то чтобы это было важно на самом деле. Я украдкой бросаю взгляд на Мейбл, и слова Джоны, сказанные ранее, не выходят у меня из головы. Реальность такова, что у меня дома есть еще целая жизнь, в которую не входит Рен Флетчер, и не входит он в нее уже много лет. Между тем для людей здесь он – все. Стоять в «Дикой Аляске», принимая соболезнования Шэрон… Это неправильно. Я должна быть той, кто приносит их.

Все, что я могу сделать, это кивнуть, а затем скрыться в задней части офиса. Агнес и Джона обсуждают с Джорджем какие-то расписания и сводки погоды. Агнес улыбается мне грустной, нерешительной улыбкой, и я улыбаюсь ей в ответ. В конце концов, она так же наивна во всем этом, как и я.

Я поднимаю телефон в воздух.

– Вы не возражаете, если я воспользуюсь кабинетом отца на минутку?

Джона приглашает меня войти.

– Не-а, действуй.

Я захлопываю за собой дверь, быстро просматривая все сообщения «Ты видела все свои лайки?», «Ты купишь это?», «Где ты?», «В "Нордстроме" распродажа на твои сапоги на шпильках! Ты взяла их с собой? Тебе нужно сфотографироваться в них в самолете!» – сообщения от Дианы, на которые у меня сейчас нет ни сил, ни интереса отвечать. Есть также сообщение «Как дела?» от моей мамы.

Моя грудь сжимается от ужаса. Как мама воспримет эту новость?

Я должна позвонить и рассказать ей, и поскорее. Но я колеблюсь. Может быть, потому что тогда это покажется более реальным, более окончательным. Внутренний голос все еще звучит в моей голове, торопливо и отчаянно, пытаясь убедить меня, что врачи ошибаются насчет серьезности заболевания, что папа принял ужасное решение, что ему нужно бороться, что, возможно, я еще смогу достучаться до него.

А затем раздается голос Джоны, его отрезвляющие слова о том, что нужно смириться с мрачной реальностью. И он постоянно повторяется.

Кто знает, когда реальность начнет укладываться в понимании. Но я знаю одно – я не хочу быть за тысячи километров от нее, когда это произойдет.

Глубоко вдохнув, я звоню в авиакомпанию.

* * *

– Она наконец-то заснула около двух часов назад, – зевая, говорит Саймон.

В Торонто еще нет пяти утра. Я вышла из дома Джоны и направилась через лужайку к отцу, чтобы проверить свои сообщения – ему действительно нужно вступить в этот век и подключить интернет, – и обнаружила несколько сообщений от Саймона, в которых он просил меня позвонить ему на мобильный, независимо от времени.

Конечно, я запаниковала и набрала номер, даже не взглянув на часы.

Я должна была понимать, что Саймон захочет со мной связаться.

Я никогда не слышала столько гробового молчания по телефону, как сегодня днем, когда села в старое потертое кресло в отцовском офисе и позвонила маме, чтобы поделиться плохими новостями. Она едва говорила, пока я излагала реальность всего происходящего – что мы ошиблись, что врачи не обнаружили болезнь на ранней стадии.

Что они распознали ее слишком поздно.

Я говорила дрожащим голосом, глотая тихие слезы, и слушала тишину на другом конце, зная, что на самом деле я слышу, как разрывается мамино сердце.

– Она не очень хорошо это восприняла.

– Да, не очень. – Очаровательный британский говор Саймона так приятен. Я понимаю, как сильно мне не хватает утренних встреч с ним, когда я забираю свой латте с ворчливой благодарностью.

Я скучаю по его сухому юмору, когда брожу по дому, постоянно куда-то направляясь или откуда-то уходя. Я скучаю по тому, что Саймон каким-то образом всегда знает, когда мне нужно прислушаться. Мне не хватает того, что он всегда рядом со мной, так, как никогда не было с моим отцом.

В том качестве, в котором я начала воображать себе Рена Флетчера в будущие годы, не осознавая, что на самом деле делаю это.

– Что ты чувствуешь, Калла?

Я смотрю на свисающие с потолка нити рождественских гирлянд, которые только что включила в розетку.

Лампочки слишком большие, цвета слишком тусклые, свет слишком слабый, и все же создаваемый ими навес почему-то завораживает. Я не могу оторвать от них глаз.

– Я не знаю. Я зла.

– Из-за чего?

Саймон знает, из-за чего именно. Он просто хочет, чтобы я озвучила это.

– Что он не сказал мне раньше. Что он отказывается от лечения. Выбери сам. Все это дерьмово.

– Ты права.

– Но…

У Саймона всегда есть «но».

– В этот раз никаких «но». У тебя есть полное право чувствовать себя так. Я бы тоже разозлился и расстроился, если бы кто-то, кого я люблю, не делал всего возможного, чтобы остаться со мной как можно дольше.

– Я просто не понимаю, как он может быть таким эгоистом! У него есть люди, которые его любят, а он причиняет им всем боль.

– Ты любишь его?

– Конечно, люблю.

Саймон вздыхает мне в ухо.

– Ну, ты бы не призналась в этом так легко, сидя со мной на ступеньках крыльца в ту ночь, не так ли?

– Думаю, да. Тогда я ничего не чувствовала.

И все же всего через неделю у меня не осталось никаких сомнений в том, что я люблю своего отца и не хочу, чтобы он умирал. Что делает все это гораздо более болезненным.

– Но, похоже, он не заботится ни о ком, кроме себя. И никогда не заботился! – Даже когда я произношу эти слова, я знаю, что это неправда. – Он недостаточно заботится, – поправляюсь я.

– Ты думаешь, он не обдумал свое решение?

– Как он мог? Я имею в виду, что не борется с раком?

– Это случается по разным причинам. – И Саймон их знает. У него было много пациентов в терминальной стадии, которые приходили к нему за помощью, чтобы справиться с мрачной реальностью. – Он объяснил тебе свое решение?

– Да, – бормочу я и повторяю все то, что отец озвучил мне ранее.

– Похоже, что это решение далось ему нелегко.

– Может быть. Но это все равно ненормально. – Это никогда не станет нормальным. – Что бы ты сделал?

– Мне хотелось бы думать, что я бы прошел лечение, хотя бы для начала, но я не на его месте. Кроме того, твоя мама привязала бы меня и потащила в больницу, даже если бы я предложил пропустить этот этап.

– Она должна приехать сюда и проделать с папой то же самое, – полушутя говорю я. – Или хотя бы позвонить ему. Я уверена, что она все еще помнит его номер. Она набирала его достаточно раз двенадцать лет назад.

Мои слова встречают тишину.

– Я имела в виду…

– О том, что произошло с твоими родителями, я ничего не знаю, Калла, – осторожно говорит Саймон.

Я вздыхаю. Конечно, Саймон должен знать.

Боже, что за неразбериха с моими родителями.

– Полагаю, Рен очень боится, – наконец произносит Саймон, выходя из неловкого разговора.

– Он сказал, что хочет умереть на своих условиях.

– Это не значит, что он не боится этого.

– Думаю, да.

И сегодня я сбежала из больницы сразу же, оставив его одного.

Меня пронзает чувство вины.

Мы сидим в тягостном молчании, мое тело, одетое в пижаму, завернуто во фланелевую куртку и слой одеял, мой взгляд устремлен в ночное небо, все еще гораздо более светлое, чем то, к которому я привыкла почти в час ночи.

– Значит, похоже, у тебя нет никаких мудрых слов, чтобы помочь мне пережить это.

– Прости. Никаких мудрых слов, – произносит Саймон со вздохом.

– Все в порядке. Просто поговорить с тобой – помогает.

– Хорошо. И помни, ты можешь злиться и расстраиваться из-за его решения, но при этом все еще любить и поддерживать его.

– Я не понимаю, как это сделать.

– Ты разберешься. Ты хорошо воспитанная и знающая себя молодая женщина, и ты принимаешь умные решения.

– Калла! Ты вернешься в постель? – раздается крик Джоны откуда-то из невидимого, но близкого места.

Когда я накинула одежду и вышла от него, чтобы позвонить, он доставал книгу в кожаном переплете со своей тумбочки, нижняя часть его тела была свободно прикрыта простыней. Это было странно эротическое зрелище.

Кстати, о принятии разумных решений…

Боже. Вероятно, его слышала половина Бангора.

– Дай мне угадать. Это, должно быть, тот ужасный пилот из соседнего дома, о котором я слышал от твоей матери, – сухо говорит Саймон. – Молю, расскажи мне, как проходит твоя злобная вражда с ним?

– Я израсходовала всю папину воду, так что мне пришлось остаться здесь на ночь, если я хочу пользоваться водопроводом.

Я также могу остаться в доме Агнес, о чем не собираюсь рассказывать.

– Точно. Что ж, это было мило с его стороны – принять тебя у себя, несмотря на то, что вы смертельные враги.

– Это действительно было так. – И Саймон ни на секунду не купился на мое неубедительное оправдание.

Тяжелые ботинки Джоны стучат по ступенькам крыльца. Он открывает дверь, и я успеваю заметить движение рядом с его ногами. Это Бандит, бегущий впереди него, его глаза-бусинки мерцают в свете рождественских огней. Он издает один из этих высокочастотных стрекочущих звуков.

Я морщусь.

– Эй, Саймон, каково твое профессиональное мнение о человеке, у которого есть домашний енот? – громко спрашиваю я, чтобы Джона понял, что я разговариваю по телефону с отчимом.

– Учитывая, что у нас их два, кто я такой, чтобы выносить суждение? Доброй ночи, Калла. Позвони мне, когда понадобится.

– Доброй ночи. Люблю тебя. – Мне легко сказать это Саймону. А своему настоящему отцу я еще ни разу не сказала этого.

Взгляд Джоны скользит по потолку крыльца.

– Вы с Мейбл проделали хорошую работу.

– Ага. Сейчас здесь довольно уютно.

– Извини, я не знал, что ты разговариваешь по телефону. Ты чувствуешь себя лучше после разговора с ним?

– Я не знаю, – честно отвечаю я. – Может быть. Но это не делает ситуацию нормальной.

– Ничто не сделает ее нормальной. Не в ближайшее время. Пойдем. – Джона протягивает мне руку.

Я беру ее и позволяю ему поднять меня на ноги.

И я не могу не думать, что именно Джона заставляет меня почувствовать себя лучше.

Или, по крайней мере, благодаря ему мне становится чуть менее больно.