Глава 25

– Значит, люди действительно выбирают это на весь отпуск. – Я обхватываю себя руками, в сотый раз поправляя сиденье на неудобном откидном стуле.

Мы уже третий час сидим в этой арендованной консервной банке рыболовной лодки. Моя рука судорожно сжимает удочку, которую сунул в нее Джона, от меня воняет средством от насекомых, и я начинаю нервничать.

– Они не просто выбирают это, они платят большие деньги, чтобы попасть сюда. – Отец наматывает леску на катушку. – Мы зарабатываем десятки тысяч каждое лето, переправляя сюда людей.

– О, подождите! Кажется, у меня клюет… – Мейбл делает паузу, а затем наклоняется вперед. – Ничего. – Она поворачивается и одаривает нас зубастой, виноватой ухмылкой, такой же, как и в последние одиннадцать раз, когда она принимала течение за рыбу.

Я отмахиваюсь от мухи, жужжащей вокруг моей головы.

– Как скоро мы поймаем что-нибудь и сможем уйти?

– Никогда, если вы, ребята, продолжите болтать. Вы распугаете всю рыбу. – Джона растянулся в кресле рядом со мной, его ботинки покоятся на краю лодки, а удочка лежит у противоположного борта.

В этой позе он выглядит как чертова модель, с низко надвинутой кепкой ВВС США и солнцезащитными очками, скрывающими его глаза. Второй час я только и делала, что бросала на него частые взгляды и фантазировала о том, что мы будем делать сегодня вечером, пока Мейбл не спросила, почему у меня так покраснело лицо, и мне пришлось отбросить эти мысли.

– Я не против, если мы ничего не поймаем, – бормочу я. – Когда мы уезжаем? Мне нужно в туалет.

Папа хихикает.

Джона тяжело вздыхает, как бы раздражаясь, но когда он откидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня, на его лице появляется ухмылка, в равной степени несносная и сексуальная.

«Это отстой», – произношу я одними губами.

«Скажи это еще раз», – отвечает он, и его дьявольские глаза переходят на мои губы, и я могу прочесть грязные мысли, которые у него на уме.

Мои щеки пылают. «Прекрати».

– Ты жалуешься на выбор гида на сегодня, Барби? – говорит он вслух, ухмыляясь.

Все мои протесты мгновенно тают.

– Нет. Сегодня все прекрасно, – говорю я с полной искренностью и теплой улыбкой.

Потому что, даже если день будет пасмурным и мне захочется бросить удочку в озеро и улететь домой, я знаю, что буду вспоминать эту лодку, похожую на жестяную банку, ложные позывные Мейбл и жуткую тишину этого отдаленного озера посреди глуши, на Аляске, и буду вспоминать с любовью.

Точно так же, как и последние три прекрасных дня. Потому что мой папа получил возможность делать то, что он любит, – летать, и я была рядом, сидела прямо за ним все это время, наблюдая за его глубоко довольной улыбкой каждую секунду каждого мгновения.

Каждое утро мы часами летали в небе над Аляской, над широкими равнинами и ледяными ледниками, в глубокие долины, кружили вокруг, чтобы увидеть бурых медведей.

И каждый вечер мы впятером собирались у моего отца, как собранная воедино семья, на ужин, о котором никто не просил, но который, кажется, нужен был всем, притягиваясь к его неуютной гостиной и наполняя ее жизнью.

И каждый вечер, когда папа ложится спать, я сбегаю к Джоне, чтобы вернуться до того, как отец встанет на следующий день.

С небольшой, понимающей улыбкой Джона протягивает руку и сжимает мое бедро, а затем возвращает внимание к своей удочке. Мирная, комфортная тишина оседает на нас четверых, когда мы все погружаемся в свои личные мысли.

Она снова прерывается несколько мгновений спустя.

– Я хочу есть, – объявляет Мейбл.

– О, черт возьми, я больше никогда не пойду на рыбалку с этими двумя детьми, – бурчит Джона, а мой отец разражается смехом, не потрудившись отругать Джону за его высказывания в адрес двенадцатилетней девочки. Нет смысла пытаться подвергать его цензуре.

– Ты захватил какие-нибудь закуски? – Я протягиваю руку, чтобы провести по его плечу, не столько из необходимости, сколько просто чтобы прикоснуться к нему. – Может быть, немного вяленой говядины от Этель?

– Вяленой говядины? – Мейбл хмурится в замешательстве. – В деревнях никто не вялит говядину. Там нет коров!

Я улавливаю папину гримасу, и мой желудок сжимается, когда меня осеняет.

– Чем, черт возьми, ты меня накормил, Джона?

* * *

– Твоя мать развесила их снаружи, там, наверху. – Папа проводит линию в воздухе, вдоль верхней части перегородок, а затем переводит взгляд на потолок крыльца. – Но я думаю, что так мне нравится больше.

– Здесь хорошо после наступления темноты.

– Мне придется остаться и посмотреть, как они светятся, в одну из этих ночей. – Он тушит свою сигарету в банке и закрывает дверь на крыльцо. – Кто бы мог подумать, что утро на рыбалке так меня вымотает?

У меня в горле образуется комок, пока я молча изучаю отца. Прошло пять дней с тех пор, как он выписался из больницы. Его цвет лица все еще бледный. Днем он дремлет и морщится от приступов кашля, которые становятся все чаще, а не реже. А последние два вечера я заметила, что в его тарелке на ужин было меньше еды, чем в тарелке Мейбл.

– Может, завтра мы останемся дома? Все эти полеты не помогут тебе восстановиться после прошлых выходных.

Он отмахивается от моего предостережения.

– Не-а. Я в порядке. Ночной сон, и я буду готов отправляться.

Мне хочется верить ему.

– Джона что-то говорил о завтрашнем походе в медвежий парк.

– Наверное, он думает о Катмае. Я не был там уже много лет. – Папа с интересом почесывает подбородок. – Надеюсь, он позвонил Фрэнку.

– Это тот гид, с которым у тебя много дел?

– Да. Ладно, хорошо. – Отец кивает с удовлетворением. – Я не видел его лично уже много лет. Будет здорово наверстать упущенное.

«В последний раз», – мысленно добавляю я с тяжелым чувством в груди.

Он начинает шаркать в сторону дома.

– Спокойной ночи, пап.

Я обхватываю себя руками, чтобы не только согреться, но и утешиться.

– Спокойной ночи, малая. – Отец задерживается в дверях. – Я так понимаю, ты простила Джону?

Я вздыхаю.

– Я еще не решила.

– По крайней мере, ты не голодала в той хижине.

– Мускусная крыса, папа. Он дал мне съесть мускусную крысу.

Откровение, которое заставило меня испускать рвотные массы через борт лодки, когда я узнала об этом, и скрежетать зубами всю оставшуюся дорогу домой. Даже сейчас я чувствую внезапное желание почистить язык.

– Это специализация Этель. Она этим славится. Тебе ведь понравилось, правда?

Я бросаю на него взгляд.

– Мускусная крыса.

Он смеется.

– Справедливо. Ну, Катмай находится в пятистах километрах отсюда, так что нам придется отправиться пораньше. Сделай мне одолжение, если ты простишь Джону настолько, чтобы пойти к нему сегодня вечером, не могла бы ты разбудить меня, когда будешь прокрадываться обратно утром?

У меня отпадает челюсть.

– Может, я и болен, но я не слепой, Калла. – Папа улыбается. – Все в порядке. Я… счастлив, что вы есть друг у друга.

– Ты не собираешься предупреждать меня, что мы совершаем огромную ошибку? – настороженно спрашиваю я.

– Ты думаешь, что совершаете?

Да.

Нет.

– Я знаю, что это не навсегда. Я знаю, что он останется здесь, а я уеду домой.

Мне кажется, что я должна сказать это вслух, чтобы доказать, что я не влюбленная идиотка, что я не обманываю себя, думая, что это не так. И все же я не могу представить, что мы с Джоной можем стать просто знакомыми однажды.

Для меня Джона – это Аляска.

Отец мягко улыбается.

– У меня много сожалений, малая. Но влюбленность в твою мать никогда не была в их числе.

Сказав это, он исчезает внутри.

* * *

– Это здорово, Калла. Действительно здорово. – Агнес улыбается мне, а затем поворачивается обратно к холлу «Дикой Аляски», где мы провели последние два часа, превращая его в сине-зеленую праздничную комнату с воздушными шарами и серпантином для проводов Шэрон и Макса сегодня днем. – И у нас полно еды.

– У меня были вполне закономерные кошмары с кексами, – признаюсь я, разглядывая подносы, стоящие на складных столиках справа, возле стойки администратора. Вчера у нас с Мейбл ушел весь день на то, чтобы напечь и украсить двенадцать дюжин кексов. Я уснула в постели Джоны прошлой ночью, измотанная, пока он чистил зубы. – Сколько человек придет?

– Больше, чем я пригласила, думаю. – Агнес нервно смеется. – Некоторые из жителей деревни узнали об этом и пытаются спуститься вниз.

– По крайней мере, это будут хорошие проводы. – Я и не думала, что Макс и Шэрон так популярны. – Вы знаете, где мой отец?

– В городе, с адвокатами. Он пытается завершить основную часть бумажной работы с Aro. – Агнес вздыхает, оглядываясь по сторонам. – Скоро здесь все изменится.

– Но не сегодня.

Она улыбается и протягивает руку, чтобы погладить мой бицепс.

– Не сегодня.

– Ладно, если больше дел нет, я собираюсь сбегать домой и привести себя в порядок. У меня все еще пастельно-зеленая глазурь в волосах благодаря Джоне.

И липкий слой по всему моему телу, где он решил размазать ее, прежде чем слизать, но я не думаю, что Агнес нужно или хочется знать эти подробности.

Ее темные глаза блуждают по моему лицу, а затем изучают беспорядочную копну волос на моей голове. Но, в типичной манере Агнес, она просто улыбается.

* * *

– Лосиное мясо… оленьи собаки… королевский лосось… икра сельди… баннок. Это плоский хлеб. Тебе может понравиться.

Я внимательно слежу за Джоной, пока он опознает различные подносы с едой, расставленные на столах, любезно предоставленные восьмидесяти с лишним людям, которые толпятся в холле «Дикой Аляски», большинство из них из Бангора, но много и тех, кто добирался из деревень по реке. Здесь царит атмосфера смеха и дружеской беседы.

В конце концов, Агнес была права. Вечеринка – это то, что нам всем нужно. Джона указывает на блюдо со сверкающими желтыми кубиками, с одной стороны покрытыми толстой темной кожицей.

– Это тебе не понравится.

– Что это? – Я указываю на миску с тем, что кажется белыми сливками и черникой.

– Это называется эскимосское мороженое.

– Молочное?

– Не-а. И тебе оно точно не понравится.

– Она не узнает, пока ты не дашь ей попробовать, Тулукарук, – раздается позади нас знакомый голос.

Джона оглядывается через плечо на старуху с розовой косынкой, и на его лице ясно читается удивление.

– Этель! Вниз по реке дважды за две недели.

– Не только я. Жозефина тоже. – Она кивает в сторону молодой женщины лет двадцати с толстой черной косой, доходящей ей до ягодиц, стоящей у кулера с водой. В слинге у нее на груди сидит пухлый младенец месяцев восьми с копной темных волос, его широко раскрытые глаза внимательно и с любопытством рассматривают множество лиц.

– Черт, он стал большим, не так ли?

Будто услышав Джону, Жозефина оборачивается, а затем робко машет рукой.

– Дай мне секунду, ладно, Этель? – Джона нежно похлопывает ее по плечу, и я смотрю, как он подходит к ним, как его улыбка становится широкой и искренней, когда они начинают разговаривать.

– У Тулукарука много мягких мест, но я думаю, что больше всего он любит молодых, – бормочет Этель.

На ней та же толстовка «Нью-Йорк Никс», что и в прошлый раз, когда мы с ней встречались. Интересно, является ли она заядлой баскетбольной болельщицей или это просто что-то теплое для нее.

– Почему вы его так зовете?

Это то же самое имя, каким она называла его в тот день в «Мейере».

– Потому что он помощник нашего народа, но он еще и хитрец. Это значит «ворон».

Я хихикаю.

– Да, это… прекрасно. Тулукарук. Возможно, мне придется начать называть его так.

Жозефина вынимает сына из слинга и передает его Джоне.

Мое сердце неожиданно замирает при виде огромных рук Джоны, обхватывающих все тельце ребенка, когда он держит его в воздухе над собой и опускает вниз, чтобы мальчик мог ухватить его за бороду. Джона смеется, и мальчик смеется, и внезапно у меня получается представить Джону в роли отца.

Джона станет хорошим отцом.

И его семья будет жить с ним на Аляске. Правда, которая возвращает мое бушующее сердце к реальности.

– Ворон и его жена-гусыня.

Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с острыми, мудрыми глазами Этель.

– Простите?

– Сказка. Джона – это ворон, а ты – его жена-гусыня. – Она долго изучает меня с грустной улыбкой, и у меня создается впечатление, что она поняла все, что нужно знать о нас.

Этель говорит, что мы с Джоной должны пожениться?

– Прошу прощения! Могу я на минутку привлечь ваше внимание?

Моя кожа покрывается мурашками, когда я поворачиваюсь к стойке регистрации, где Макс балансирует на стуле, подняв руки вверх в знак капитуляции, ожидая, пока завладеет вниманием людей в комнате.

– Мы с Шэрон просто хотели воспользоваться моментом и поблагодарить вас за то, что вы пришли сегодня, чтобы сделать эти проводы особенными. И за то, что сделали наше пребывание на Аляске тем, что мы запомним на всю жизнь. – Он широко улыбается, обращаясь к толпе и говоря вполголоса. – Признаюсь, когда мы только переехали сюда, это был небольшой шок. Не могу сказать, что буду скучать по долгим, холодным зимам, хотя кое-что хорошее из этого все же получилось. – Он жестом указывает на живот Шэрон с покрасневшим лицом и усмешкой, и кто-то из присутствующих издает свист. – И я определенно не пропущу всю эту историю с ведрами меда в некоторых деревнях.

Раздается смех, и я мысленно помечаю, что нужно выяснить, что такое «ведро меда». Что-то подсказывает мне, что оно не имеет ничего общего с медом.

– Но по чему мы несомненно будем скучать, так это по людям. Как вы заботливы. Как вы все близки, как усердно работаете, чтобы сохранить свой образ жизни. Куда бы мы ни поехали, мы никогда не найдем того же самого. Я уверен в этом.

Мой взгляд скользит по толпе, и я вижу множество гордых улыбок и кивков, а также несколько прослезившихся.

– Так что еще раз спасибо вам от всего сердца. – Макс прижимает руки к груди, к сердцу, искренность, исходящая от него, ощутима. – И я обещаю, мы обязательно привезем Тора в гости, как только сможем.

Шэрон откашливается и бросает на Макса суровый взгляд.

– Хорошо, хорошо, мы еще не договорились об имени. – Он ухмыляется. – Но если вы все хотите сделать мне одолжение и начать называть его так, я думаю, ей будет сложнее отказать мне, когда придет время.

Раздается смех, и Шэрон качает головой, но теперь она тоже хихикает.

– Еще пара вещей. Я хочу сказать отдельное спасибо. – Он ищет Джону, на руках которого все еще находится мальчик Жозефины. – Черт, парень, ребенок тебе очень идет.

Раздается еще один взрыв смеха и крик Джоны:

– Не торопи меня!

– Но если серьезно, Джона, за эти последние три года я узнал от тебя о полетах больше, чем за всю прошлую жизнь. Я по-прежнему считаю тебя сумасшедшим сукиным сыном, приземлившимся на горный хребет не один, не два, а три раза, чтобы снять оттуда альпинистов, но ты знаешь, как летать, и я надеюсь, что однажды мне представится возможность снова поработать с тобой.

– Просто возвращайся на Аляску, и у тебя все получится, приятель, – с ухмылкой бросает Джона. – Потому что ты знаешь, что я никогда не уеду.

Все смеются.

Тем временем мои легкие сжимаются.

Джона никогда не покинет Аляску.

Я отчетливо осознаю это с момента нашего первого поцелуя и стараюсь не обращать внимания каждый раз, когда он отстраняется от моего тела, обхватывает меня руками, и мы погружаемся в тихую ночь. Я знала и все равно шла к нему, день за днем, ночь за ночью, желая получить все, что смогу, пока могу.

Не ожидая, что буду испытывать к нему такие сильные чувства.

Я еще даже не уехала, а мне уже больно.

– Черт побери, мы вернемся. Через пять лет. Максимум. – Макс тихонько хихикает, а затем поворачивается, чтобы отыскать моего отца, который копошится в дальнем углу, небрежно сложив руки перед собой, и тихо улыбается. Макс делает глубокий вдох. – Рен, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты поверил в меня настолько, что нанял меня…

– Тогда лучше поблагодари Агнес. Это она вытащила твое резюме из кучи других и позвала тебя на собеседование.

– Мне просто понравилась его улыбка, – говорит Агнес, пожимая плечами.

Еще один виток смеха.

– Ну, вы дали работу не только мне, но и Шэрон. Господь свидетель, она бы сошла с ума здесь, если бы вы этого не сделали, и я думаю, вы это знали. Я имею в виду, счастливая жена – счастливая жизнь, верно?

Со стороны женатых мужчин в комнате раздается хор согласия.

– Какой бы ни была причина, я в большом долгу перед вами за это, а также за все воспоминания, которые мы приобрели за эти три года в семье «Дикой Аляски». Мы с Шэрон лежали ночью в постели и вспоминали. Например, январь этого года, когда на нас обрушился сильнейший шторм, а потом пять дней подряд было минус двадцать. Все сходили с ума, и что сделали эти ребята? Устроили чертово луау, с гавайской музыкой, едой и всем остальным. Рен пришел в юбке из травы и с кокосовыми орехами. Клянусь, у меня есть фото!

По комнате прокатывается смех.

– А прошлой зимой мы построили огромную снежную пещеру на заднем дворе и осветили ее свечами. Рен притащил старый гриль и начал жарить гамбургеры. Это было похоже на летнее барбекю, только с прилипшими к носу волосами. – Макс вздыхает. – Дружище, у нас было так много хороших моментов с тобой и со всеми в «Дикой Аляске». – Он поднимает руку. – Я все еще сожалею об обоях. Я не знал, как много для тебя значат эти утки, но, если это хоть немного поможет, это была идея Джоны, а я был пьян как скунс.

Таким образом, тайна утиных сосков оказалась раскрыта.

Мой папа качает головой, но улыбается.

– Наверное, я хочу сказать… спасибо, что дали мне шанс прилететь сюда ради вас, что позволили нам стать частью семьи «Дикой Аляски» и всем посмеяться. И… э… – Он склоняет голову, прочищает горло, и когда он снова поднимает ее, я вижу блеск в его глазах. – Я буду скучать по тебе, – хриплым голосом произносит Макс.

Шэрон подносит руку ко рту и наклоняет голову, пытаясь скрыть слезы, которые теперь катятся по ее щекам. Затем раздается другое сопение. Я осмеливаюсь позволить своему взгляду поблуждать, чтобы увидеть осознание и печаль в глазах каждого, напряженные челюсти, покорные улыбки. Мы все знаем, что на самом деле имеет в виду Макс.

И внезапно это становится похоже не столько на прощальную вечеринку для счастливой пары, покидающей Аляску, сколько на последнее прощание для тихого человека, который стоит в углу. Его плечи ссутулились.

Его лицо бледное и осунувшееся.

Его усталые глаза и стоическая улыбка говорят мне о том, что я уже заметила, но отказывалась принять.

Внезапно воздух в вестибюле становится слишком густым, гул слишком громким, взглядов слишком много.

Обойдя столы с едой, я бесшумно ныряю в офис и иду дальше, через комнату персонала, по длинному, узкому коридору. Я протискиваюсь в дверь и выхожу на склад. Двери гаражного типа открыты, впуская прохладный ветерок, влажный от тумана. Несколько рабочих с любопытством наблюдают за перетаскиванием по полу поддонов с грузом, но никто ничего не говорит о том, что я там нахожусь.

Я спешу пройти через весь ангар и дальше, обхватив себя руками за грудь в поисках утешения и не находя его.

Вероника сидит одна в углу. Должно быть, она там для проведения техобслуживания. Теперь я мчусь к ней, с легкостью забираюсь наверх, чтобы свернуться в кресле пилота – кресле моего отца. На мгновение я опускаю руки на руль.

А потом подтягиваю ноги к груди, зарываюсь лицом в колени и позволяю себе заплакать, не в силах совладать с реальностью.

* * *

Дверь со скрипом открывается. Почему-то я знаю, что это Джона, даже не глядя.

– Он долго не протянет, да? – спрашиваю я сквозь сопение.

После долгого мгновения на мои плечи опускается теплая, утешающая рука.

– Он быстро сдает.

Наконец, я осмеливаюсь наклонить голову и положить подбородок на колени. Я могу только представить, насколько красным и пятнистым стало мое лицо. В кои-то веки я рада, что не накрашена.

– Я должна была позвонить. Все те годы, что я не звонила, я жалею, что не сделала этого. А теперь времени не осталось. У тебя, Макса и всех остальных есть все эти прекрасные воспоминания с ним: луау, зимние барбекю и глупые утки, а у меня этого никогда не будет! У меня не хватит времени!

Я думала, что уже все выплакала, но тут начинают литься новые слезы.

Последние двенадцать лет я провела в раздумьях о том, чем Рен Флетчер не являлся.

Я должна была набраться смелости, приехать и выяснить, каков он настоящий.

В самолете повисает тягостная тишина.

Джона вздыхает.

– Ты должна была позвонить ему. Он должен был позвонить тебе. Твоя мама не должна была уезжать. Рен должен был покинуть Аляску ради тебя. Кто, черт возьми, знает, что правильно и к чему бы это привело, но это не имеет значения, потому что ты не можешь ничего из этого изменить. – Его большой палец проводит успокаивающий круг по моему позвоночнику, чуть ниже шеи. – У нас с отцом не было хороших отношений; думаю, ты уже догадалась. Он всегда казался мне борцом за власть. Он не очень хорошо относился к тому, что я не мог контролировать свою жизнь. Говорил много дерьмовых вещей и ни разу не извинился за них.

Разорвать с ним отношения и переехать сюда было правильным решением, я знал это всем своим нутром. Но в последние несколько дней, наблюдая, как он уходит, слушая, как он говорит мне, как сильно он сожалеет о том, что пытался навязать мне свою волю, я снова и снова прокручивал в голове наши разговоры, находя вещи, которые я должен был сказать или сделать, моменты, когда я должен был протянуть руку помощи. Можно потратить всю жизнь на это и все равно ничего не добиться. – Джона снимает с головы бейсболку и опускает на колено. – Я нашел ее через несколько дней после похорон, в его шкафу. Там была целая коробка с вещами ВВС США. Шапка, толстовка, куртка… все еще с бирками на них, вместе с открыткой, которую он написал мне, говоря, как сильно он меня любит и как он рад, что я смогу испытать эту жизнь. Думаю, он приготовил все это, чтобы подарить мне, когда меня официально зачислят в армию, а потом запихнул в шкаф и попытался забыть, когда этого не произошло. – Губы Джоны сжимаются. – Его нет уже пять лет, а я все еще чувствую себя виноватым каждый раз, когда смотрю на эту проклятую вещь.

Я утираю слезы.

– Ты не одинока. У тебя есть я. А у меня есть ты, и мы пройдем через это вместе. – Он нежно скользит рукой вверх и вниз по моей руке.

– Даже если я буду в Торонто?

Его грудь вздымается от глубокого вдоха.

– Есть такая штука, как телефон.

– Ты просто издеваешься надо мной, да?

– О, действительно. Тебе же не нравится звонить своим друзьям, – язвительно произносит он.

Я понимаю, что Джона хочет разрядить обстановку, и все же мой желудок сжимается.

– Так вот кто мы? Друзья?

Он ругается под нос, а потом снова вздыхает.

– У нас все сложно. Вот что мы такое.

Опять эти проклятые слова.

– Ты слышал о жене-гусыне?

Возникает пауза, а затем Джона усмехается, надевая кепку.

– Этель и ее сказки.

– Она сказала, что ты – ворон, а я – твоя жена-гусыня. Что она имела в виду?

– Это просто глупая история о вороне, который влюбился в гусыню.

– И что случилось?

Джона жует губу, будто размышляя, стоит ли продолжать.

– Ладно. Я просто погуглю. – Я достаю из кармана телефон.

Он протягивает руку, чтобы взять мою ладонь в свою, и вздыхает с покорностью.

– Они остаются вместе на лето, а когда гусыня улетает перед первым снегопадом, ворон решает последовать за ней на юг. Но он не в силах выдержать перелет через океан. В конце концов у него не остается выбора, кроме как попрощаться и вернуться домой.

– Почему она не возвращается с ним?

– Потому что она гусыня. Она не может пережить зиму в холоде, – неохотно признает Джона.

Мою грудь сдавливает.

– В целом, эта история звучит не так уж глупо.

На самом деле, она звучит чертовски похоже на нас. Может быть, не в части про влюбленность, но уж точно во всем остальном. Хотя, что бы я ни испытывала к Джоне, я обману себя, если не признаю, что это гораздо больше, чем легкомысленная влюбленность в привлекательного парня.

– Нет, думаю, что нет.

Выражение лица Джоны говорит мне, что он тоже это понимает.

* * *

Джона и мой отец ждут рядом с Вероникой, когда я въезжаю на парковку «Дикой Аляски» на грузовике Джоны.

– Ты разобрался со всеми бухгалтерскими делами? – спрашиваю я, мое настроение сегодня странно приподнятое, благодаря ясному голубому небу и теплому солнцу. За три недели, что я здесь, это, безусловно, самый приятный день, который у нас был.

– Ага, – бормочет Джона со сложенными на груди руками и суровым выражением лица.

– Что происходит? – настороженно спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает папа, улыбаясь, и я стараюсь не обращать внимания на тяжелое чувство, сжимающее мою грудь, глядя на его худую фигуру и усталые глаза.

Вчера вечером он лег спать сразу после ужина и все еще спал, когда я вернулась домой от Джоны.

– Значит… куда мы сегодня едем?

– Мы с тобой немного покружим над кварталом, малая, – говорит он.

– Только мы? – Я бросаю взгляд на Джону и вижу его сжатую челюсть. Вот что его так разозлило.

– Все в порядке. – Папа улыбается с уверенностью. – Только в этот раз.

Я задерживаю дыхание.

Через мгновение Джона наконец кивает.

* * *

– Ты в порядке? – В моей гарнитуре раздается голос отца, удерживающего штурвал, его довольная улыбка сосредоточена на широко раскинутом небе.

– Ага.

– Ты уверена?

– Просто ощущения странные, – наконец признаюсь я. – Это мой первый раз, когда я лечу без Джоны в одном из этих самолетов.

Отец смеется.

– Он как хула-девушка Джорджа, Джиллиан. С ним ты чувствуешь себя в безопасности.

– Джона – хула-парень, – шучу я. – Иронично, не правда ли?

Я вспоминаю полет на том «Супер Кабе». Он начинал не так.

– Вы оба прошли долгий путь. Я рад это видеть. – Гарнитура передает папин тяжелый вздох. – Я дарю ему этот самолет вместе с Арчи и Джагхедом. Они не были включены в мою сделку с Аго.

– Это хорошо. Он позаботится о них.

– И его дом. Я оставляю его Джоне. Он не стоит много, но, по крайней мере, у него будет крыша над головой.

– Пап, я не хочу говорить о…

– Я знаю, что не хочешь. Но просто подшути надо мной, ладно? – мягко говорит он.

Я оцепенело слушаю, как он распределяет свои активы: дома, грузовик, шашки. Они достанутся Мейбл. А деньги от продажи «Дикой Аляски» достанутся мне. Я не знаю, что сказать по этому поводу, и мне кажется, что я этого не заслуживаю, но если я что-то и поняла про своего отца, так это то, что бессмысленно пытаться изменить его решение, если оно уже принято.

– Пап, почему ты на самом деле хотел сегодня побыть со мной наедине? – наконец спрашиваю я.

Наверняка не только ради разговора о деньгах. Мы могли бы поговорить об этом на земле.

Проходит мгновение, прежде чем отец отвечает.

– Вчера вечером разговаривал с твоей мамой.

– Правда? Она звонила тебе?

– Нет. Я позвонил ей. Подумал, что нам пора наверстать упущенное. Я рассказал ей, как мне жаль, что я причинил ей боль. Как бы я хотел оказаться тем, кто был ей нужен. Как сильно я до сих пор ее люблю.

Я отвожу взгляд в сторону, на зеленую тундру внизу, чтобы папа не видел, как я смаргиваю слезы. Я не глупая. Он позвонил ей, чтобы попрощаться.

– Я также должен был сказать ей, как я горжусь женщиной, которой ты стала. Твоя мама и Саймон, они так хорошо заботились о тебе, Калла. Лучше, чем я когда-либо смог бы.

– Это неправда, – удается мне выдавить из себя.

– Я хотел бы… – Отец вскидывает брови, и его голос срывается. – Я хотел бы, чтобы я тогда позвонил. Хотел бы, чтобы я сел в тот самолет и увидел твой выпускной. Хотел бы выкрасть твою маму у этого ее доктора и убедить ее вернуться со мной. Хотел бы, чтобы ты знала, как много я о тебе думал. Как сильно я всегда тебя любил. – Его голос становится глуше. – Я хотел бы быть кем-то другим, а не тем, кто я есть.

– Я тоже тебя люблю, – поспешно говорю я. – И мне нравится, какой ты есть.

Оказалось, что он и есть тот самый мужчина на другом конце телефона, который с детским удивлением слушал мою болтовню. Он именно такой, каким я хотела его видеть, несмотря на все его недостатки и всю боль, которую он причинил.

Боль, которая, как ни странно, утихла. Возможно, со временем.

А возможно, с прощением, которое я сумела отыскать во всем этом.

– Это мой последний полет, малая, – объявляет папа с мрачной уверенностью. Он протягивает ладонь и берет меня за руку, и улыбка на его лице, как ни странно, умиротворяет. – И я не могу представить лучшего человека, с которым я мог бы провести этот полет.

* * *

– Ты только что сжульничал.

– Я не жульничал. – Отец бросает на меня понимающий взгляд.

– Это не жульничество, если я не знаю правил?

Он ухмыляется.

– Даже если я объяснял их тебе уже десять раз?

– Я не слушала. – Я перемещаю еще одну фигуру между третьей и пятой клеткой. – Так нормально, правильно?

– Конечно, почему бы и нет. – Он слабо хихикает, и его голова откидывается в сторону. Слишком много сил уходит на то, чтобы держать себя в руках в эти дни. – Думаю, на сегодня с меня хватит.

– О, черт, – я дразняще улыбаюсь, соскальзывая с больничной койки, которую добрая и мягкоголосая Джейн из хосписа организовала в гостиной моего отца.

Собрав шашечную доску, я переставляю ее на книжную полку в углу.

Затем проверяю время на своем телефоне.

– Ждешь от кого-нибудь весточки? – спрашивает папа, морщась, пока безуспешно пытается пристроить свое исхудавшее тело. – Ты уже восьмой раз за последние пять минут смотришь на эту штуку.

– Ага. Я просто… Джона должен был написать мне сообщение.

– Он наконец-то научился пользоваться телефоном?

– Видимо, нет, – ворчу я, взбивая для отца подушку.

– Не волнуйся. Он придет сюда, когда вернется. – Отец замолкает. – Кстати, где Агнес и Мейбл?

– Они на вязании в городе.

– Вязание? – Папа хмурится. – С каких это пор они вяжут?

Я пожимаю плечами.

– С этих самых?

Я избегаю его взгляда, поправляя простыни. Даже если у отца есть подозрения, он не упорствует. Он слишком уставший, чтобы задавать много вопросов в эти дни.

– Джона собирается снова остаться здесь на ночь?

– Ага, думаю, да. Если ты не против.

Я перестала ходить к нему по ночам две недели назад, когда стало понятно, что папу нельзя оставлять одного. Тогда Джона взял на себя труд разобрать двуспальную кровать моего отца, убрать его комнату и настоять на том, что он будет приходить ночевать сюда. С тех пор мы живем там.

– Да, это хорошая идея. Я хочу, чтобы он был здесь на случай… – Его голос затихает.

На случай, если он умрет ночью. Вот что говорит мой отец.

– Этого не случится сегодня, папа.

Джейн потратила много времени, объясняя нам, чего ожидать. Одышка, отключение органов, ухудшение психического состояния.

Все мы, включая моего отца, знаем, что это произойдет, и скоро.

Но не этой ночью.

Я включаю спортивные трансляции для него.

– Вернусь через секунду с твоими таблетками, – говорю я, поправляя папе одеяло и целуя в лоб.

Я нахожусь на кухне, готовя ему лекарства на ночь, когда к дорожке дома подъезжает «Эскейп» Джоны. Набросив туфли, я выбегаю на улицу в прохладный вечер, не потрудившись захватить куртку.

Я вздыхаю с облегчением.

– Ты это сделала.

Мама смотрит на меня и, прикрыв рот рукой, начинает плакать.

* * *

– Эй, Калла, не могла бы ты принести мне воды? – хриплым голосом окликает меня отец.

– Да, конечно.

Я беру стакан, который уже успела налить, вместе с таблетками.

Мама, как всегда стильная, в простой черной водолазке, приталенных джинсах и коллекции украшений, молча забирает лекарства у меня из рук. Глубоко вздохнув и бросив последний задумчивый взгляд на уток-крякв, она направляется в гостиную, ее ноги в носках бесшумно ступают по обычно скрипучему полу.

На самом деле она почти ничего не говорила с тех пор, как вылезла из внедорожника Джоны.

Для нее это должно быть совершенно невероятно – вернуться на Аляску спустя двадцать четыре года.

Снова увидеть моего отца, спустя столько времени.

Джона обхватывает мой торс сзади, пока мы наблюдаем за воссоединением, о котором мой отец ничего не знает, и от которого Агнес и Мейбл намеренно отстранились, чтобы дать им пространство.

– Твоя мама очень горячая штучка, – шепчет мне на ухо Джона, слишком тихо, чтобы это можно было разобрать сквозь гулкий голос спортивного диктора.

– Это потому что Саймон не прячет всю ее косметику, как какой-нибудь психопат, – шепчу я в ответ.

Джона крепче прижимает меня к себе, пока мы смотрим, как мама тихо огибает больничную койку. Я понимаю, что дрожу.

Наверное, потому что это первый раз, когда я вижу своих родителей в одной комнате, насколько я помню, и это происходит на смертном одре моего отца.

– Привет, Рен.

Мамины глаза блестят, когда она протягивает стакан перед собой двумя трясущимися руками с идеальным маникюром, глядя на человека, который украл ее сердце столько лет назад. И почти столько же лет она пыталась его не любить.

Тело Джоны напрягается, и я понимаю, что он задерживает дыхание вместе со мной, пока мы ждем три… четыре… пять секунд, пока мой отец что-нибудь ответит.

Что угодно.

Папа начинает всхлипывать.

И вот так, я чувствую, круг замыкается. Возврат к началу и приближение к концу.

Меня охватывает спокойствие, даже когда я поворачиваюсь и плачу в рубашку Джоны.