Глава 26

– Мне кажется, я видела, как черная закатилась под печку! – кричу я с плетеного сиденья на крыльце, держа в руках кружку с теплым кофе. – Они задели книжный шкаф, когда выносили больничную кровать.

Мгновение спустя через открытое окно я слышу крик Мейбл: «Нашла!», а затем щелчок шашки.

– Хорошо, – бормочу я, добавляя слишком тихо, чтобы она не смогла расслышать: – Ты не сможешь играть, если у тебя пропадут фигуры.

И все же нам всем придется играть дальше без важной недостающей фигуры, признаю я, когда в горле разбухает болезненный ком.

Папа скончался пять дней назад, в окружении своих близких, как и пишут во всех газетных некрологах.

Он умер, как и жил. Тихо, с покорным вздохом и улыбкой смирения.

Оставив огромную дыру в моей груди, которую вряд ли когда-нибудь сможет заполнить время. И все же я ни на что не променяю эту пустоту.

Тонкий аромат цветочных духов возвещает о присутствии моей мамы еще до того, как она выходит на крыльцо.

– Это все еще так нереально – быть здесь, – бормочет она, усаживаясь на плетеное кресло рядом со мной. – Я не могу поверить, что он все это сохранил.

Она здесь – просто аномалия: шелковая красная блузка и отглаженные брюки, гладкие волосы, безупречный макияж, на запястьях сверкают браслеты с драгоценными камнями.

Трудно поверить, что когда-то, давным-давно, это гаражное барахло было ее вещами.

– Он хранил все, что было связано с тобой, мам.

В том числе и свою любовь.

Она делает глубокий, дрожащий вдох, и на мгновение я решаю, что она снова сорвется, как делала это бесчисленное количество раз в тот вечер, когда папа умер, и в течение долгих, эмоциональных дней, которые последовали за этим. Но она держится, и я беру ее руку и сжимаю, пытаясь молча передать ей свою благодарность. Я так рада, что она приехала. Как хорошо, что мне не пришлось спорить, уговаривать или умолять. Все, что потребовалось, – это одно сообщение, одна строчка «Я думаю, тебе нужно быть здесь», и через три дня она уже летела в самолете.

Отец никогда бы не попросил ее приехать, но я чувствовала абсолютное умиротворение, исходящее от него, когда мама сидела в кресле рядом с ним последние несколько дней, держа его слабую руку.

Я видела, как его губы растягивались в улыбке, когда она громко смеялась над чем-то в телевизоре.

И я видела слезу, выкатившуюся из уголка его глаза, когда мама наклонилась и поцеловала его в последний раз.

– Джона на работе? – тихо спрашивает она.

– Ага. Он сказал, что сегодня задержится.

Он задерживается каждый вечер. Я не могу сказать, потому ли это, что он избегает думать о смерти моего отца, или из-за того, что я скоро уезжаю. Вероятно, из-за того и другого. Я чувствую, как он медленно отделяет себя от этого – от нас – вероятно, единственным способом, который он знает. Я не могу его винить, потому что мне и самой трудно смириться с нашим приближающимся концом.

Мама открывает рот.

– Не надо, мам. Я просто не могу слушать это сейчас.

Он – ворон, я – его гусыня-жена. Он – сельская Аляска, процветающая тихими ночами и дикими, безумными полетами в небе, чтобы спасать жизни. Я – девушка, которая теперь, когда моего отца больше нет, а в доме снова стало жутко тихо – даже еще тише, – нуждается в городской суете. В ее прежней жизни.

В которую Джона не вписывается, как бы мне этого ни хотелось. Я бы никогда не заставила его попытаться переехать ради меня. По правде говоря, я не могу себе этого представить.

Я вижу кивок мамы периферийным зрением, пока ее взгляд блуждает по мне.

– Ты кажешься непохожей на себя, Калла.

Я фыркаю.

– Я не красилась уже несколько недель.

Мой стайлер волшебным образом появился на комоде несколько недель назад, после того как я разрыдалась из-за своих матовых волос, но от косметички по-прежнему нет и следа.

– Не могу поверить, что ты не убила его за это.

– Я тоже.

Я думаю о том, как я была зла и раздражена на Джону в тот момент. Сейчас мне становится смешно. Боже, он может быть таким упрямым ублюдком.

– Но нет, – тихо бормочет мама, все еще изучая меня. – Я думаю, что дело даже не в косметике. Я не знаю…

Она позволяет своим мыслям унестись в тундру.

– Ты уверена, что не хочешь улететь домой со мной? Саймон проверил, и там еще есть свободные места.

– Ага. Я собираюсь помочь Агнес убраться в доме. Посмотрим, какая еще помощь ей может понадобиться.

Это ложь. Я имею в виду, я действительно хочу помочь Агнес, но задерживаюсь не из-за этого.

И взгляд, которым мама смотрит на меня, говорит, что она чертовски хорошо это понимает. Тяжело вздохнув, она протягивает руку, чтобы утешительно погладить мою ногу.

– Я ведь предупреждала тебя о том, чтобы ты не влюбилась в одного из этих небесных ковбоев, да?

– Ага, ты предупреждала.

Я пытаюсь рассмеяться.

Пока, наконец, не сдаюсь под натиском слез.

Потому что я не вернусь домой с одной огромной дырой в сердце.

Я вернусь с двумя.

* * *

– Ты можешь взять ее с собой. – Джона кивает на потрепанную бумажную книгу, которую я листала, когда он вошел в спальню. – Ну, знаешь, когда ты научишься не засыпать, читая.

Мои ноздри улавливают запах его мятной зубной пасты, пока я иду к его кровати. Этот парень проводит неестественное количество времени в ванной каждый день, чистя зубы, и, наверное, отчасти поэтому у него такая идеальная улыбка.

Я закатываю глаза, нагло разглядывая его мощное тело, когда он снимает с себя хлопковую рубашку и бросает ее в корзину для белья. Далее снимаются его мешковатые, непрезентабельные джинсы, обнажающие мускулистые бедра и икры.

– Я научу тебя покупать брюки, которые тебе подходят, – мягко произношу я.

Я ожидаю, что Джона скажет что-нибудь об обращении с ним как с куклой или что-то в этом роде, но он лишь усмехается.

Потому что это пустое обещание, и мы оба это знаем.

Это последняя ночь, когда я свернусь калачиком под одеялом в его постели, наблюдая, как Джона раздевается после долгого дня полетов, чувствуя, как мое тело согревается от обещания его горячей кожи, его твердого торса и его объятий.

Завтра я уезжаю.

И эта давящая тяжесть в груди говорит мне, что я еще не готова к прощанию.

Матрас проседает под тяжестью Джоны, когда он садится на край, широкой, мускулистой спиной ко мне. Он замирает на мгновение, его взгляд останавливается на прикроватной лампе, но его мысли, кажется, далеко от нее.

Он ни слова не проронил о моем отъезде, не считая подтверждения основных логистических деталей. Он также ничего не сказал о том, что моего отца больше нет, но я знаю, как сильно его это задело: с тех пор как папа испустил последний вздох, челюсть Джоны постоянно напряжена.

Для парня, который всегда решал деликатные вопросы, как бык, несущийся на красную тряпку, я думаю, что мой «флетчеризм» избегания, наконец, передался ему.

Сейчас я благодарна Джоне за это, потому что предпочитаю провести нашу последнюю ночь вместе, создавая воспоминания, вместо того, чтобы с ужасом думать о нашем раздельном будущем.

Я отодвигаю в сторону свои печальные мысли и подползаю к Джоне, чтобы обхватить его грудь сзади. Я прижимаюсь к нему всем телом, упиваясь ощущением его в последний раз.

* * *

Я кутаюсь в слои флиса и хлопка, пока Джона ставит два моих серебристых чемодана рядом со мной. В последние несколько дней стало холодно. Если я задержусь здесь еще, мне придется покупать зимний гардероб. Синоптики обещают снег в начале следующей недели. Жители деревень загружают свои лодки предметами первой необходимости в преддверии грядущих заморозков, зная, что им придется ждать несколько недель, прежде чем обледеневшее шоссе станет безопасным для их квадроциклов и снегоходов.

Тем временем в Торонто моя мама приехала в неожиданную осеннюю жару.

Джона приподнимает кепку и приглаживает назад свои густые пепельно-русые волосы.

– Это все?

– Я думаю… Нет, черт. Я забыла сумочку.

– Дай мне секунду.

Его плечи ссутулены, пока он плетется обратно к Веронике.

И я в тысячный раз задаюсь вопросом, не совершаю ли я ошибку, оставляя его.

– Вот. – Он протягивает мне сумочку, его ледниково-голубые глаза на секунду встречаются с моими, а затем он отводит взгляд.

Я медлю.

– Джона…

– Ты не обязана уезжать.

Похоже, мы наконец-то поговорим на эту душераздирающую тему.

– Обязана. Моего отца больше нет. Мне пора домой.

– У тебя здесь есть дом, до тех пор, пока ты этого хочешь.

– Это не то же самое. Я… Твоя жизнь здесь, а моя жизнь там. Это было лишь на время. – В моем горле появляется комок.

– И ты даже не хочешь попытаться. – В тоне Джоны звучит обвинение.

– Это нечестно.

– Ничего нечестного тут нет, – бормочет он, засовывая руки в карманы, его взгляд блуждает по самолетам.

– Ты хочешь бросить все это и переехать в Торонто, чтобы быть со мной?

Его челюсть напрягается, и он начинает ругаться себе под нос.

– Ты знаешь, что я права.

– Ага. Я знаю. Но это не значит, что мне это должно нравиться. – Джона смотрит на меня светлыми, пронзительными глазами, и я почти теряю свою решимость. – Это не значит, что я не хочу, чтобы ты осталась.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.

– Может быть, ты сможешь навестить меня как-нибудь?

Он вздыхает с покорностью, его глаза опускаются на гравий перед нами.

– Да, я не знаю, когда это случится. Кто-то должен поддерживать «Дикую Аляску», пока сделка не завершится. Это произойдет не раньше, чем через два месяца. – Джона пинает ботинком камень. – И я сказал Aro, что помогу им вести дела. Чтобы переход прошел более гладко.

– И сколько это займет времени?

Он безучастно пожимает плечами.

– Кто знает. Это займет столько времени, сколько потребуется.

Я киваю.

– Тогда, может быть, после.

– Может быть.

Он наконец-то встречается взглядом с моими глазами.

И у меня складывается отчетливое впечатление, что этого никогда не произойдет. Время и расстояние уничтожат наши чувства друг к другу, оставив лишь суровую реальность и приятные воспоминания.

И это, наверное, все, что нам суждено иметь.

– Привет, Джона! Калла!

Мы оба оборачиваемся и видим стоящего Билли с широкой, беспечной улыбкой.

Я снова сглатываю.

– Привет.

Он тянется к моим чемоданам.

– Я закину их в такси для тебя.

– Спасибо. – Я проверяю свой телефон. – Мне пора идти. Мой рейс менее чем через два часа.

И если я останусь здесь еще, боюсь, я не попаду на свой самолет.

Джона заключает меня в яростные, теплые объятия, в которые я позволяю себе погрузиться в последний раз, запоминая восхитительное ощущение его сильных рук и пьянящий аромат его мыла и его самого, несмотря на то, что я уже давно его запомнила.

– Мы оба знали, что это будет непросто, – слышу я его шепот.

– Да, наверное. Я просто не думала, что это будет так тяжело.

Звук ботинок Билли, волочащихся по гравию неподалеку, нарушает этот момент уединения.

– Ты знаешь, где я, если я тебе понадоблюсь, – хрипло произносит Джона, отстраняясь и глядя на меня сверху вниз. Его большой палец касается моей щеки, и я понимаю, что плачу.

– Прости.

Я пытаюсь стереть разводы черной туши с его рубашки, но только сильнее втираю их. Сегодня утром, когда я собирала вещи, он молча передал мне мои косметички. Все это время они были спрятаны у него на чердаке.

Резко вдохнув, Джона берет мою руку в свою и держит ее неподвижно в течение нескольких ударов на своей груди – напротив сердца, – а затем вырывается и идет прочь, выкрикнув: «Счастливого перелета, Барби!»

– И тебе того же, большой злой йети! – удается ответить мне, и мои слова трещат от горя.

Я задерживаюсь еще на мгновение, чтобы посмотреть, как Джона забирается в свой самолет. Чтобы напомнить себе, что в конечном итоге это правильный выбор.

Я задерживаюсь настолько, что мое сердце разбивается вдребезги.

А потом направляюсь домой.