Глава 27

Два месяца спустя…

– Вы знали, что в Бангоре на Аляске приходится больше такси на душу населения, чем где-либо еще в Северной Америке?

Я замечаю, как в зеркале заднего вида мелькают глаза водителя «Убер», прежде чем он возвращает внимание на дорогу.

– Там есть один водитель по имени Майкл. Ему всего двадцать восемь лет, и у него восемь детей. Нет, подождите – шесть детей. – Я хмурюсь в раздумье. – Семь детей будет в декабре, это точно. Его жена должна родить в следующем месяце.

– Вы сказали, что этот дом на углу, верно?

Водитель притормаживает перед нашим большим коричневым кирпичным домом.

– Ага. Спасибо, – бормочу я.

Он явно не заинтересован в информации об ошеломляющем количестве такси в Бангоре, штат Аляска. Я почувствовала это, как только забралась в машину, и все же не смогла удержаться, чтобы не поболтать, как я делала все чаще и чаще в последнее время, когда острая боль от потерь пульсировала в дырах внутри меня.

И все же каждое утро, каждую ночь и почти каждый час в промежутках мои мысли блуждают в воспоминаниях о свежем хрустящем воздухе на моей коже и запахе кофе, наполняющем крошечный мшисто-зеленый домик, о стуке ног по грязной, тихой тундровой дороге, о вибрирующем гуле двигателя Вероники, несущей нас по бескрайним, открытым аляскинским небесам. О мягкой, приятной усмешке моего отца. О том, как мое сердце замирало под знающим, голубоглазым взглядом Джоны.

Я думаю обо всем этом, и мое сердце болит, потому что это время в моей жизни закончилось. Папа ушел навсегда.

И Джона тоже.

Я не слышала о нем почти месяц. Мы немного переписывались в первые несколько недель. Но сообщения были неуклюжими – как я и ожидала от парня, который ненавидит технологии, – и их частота быстро сокращалась. Последнее сообщение от него было похоже на отказ: «Из-за Aro я слишком занят, чтобы заниматься чем-то еще». По крайней мере, я убедила себя, что так оно и было. Так было проще. Это дало мне повод перерезать пуповину, которая и так едва держалась на волоске. Но я все еще не нашла способа перестать думать о Джоне, желать его.

С ключами от дома в руках я выскальзываю из «Акуры» и начинаю медленно подниматься по подъездной дорожке. Температура держится чуть ниже нуля, этого достаточно, чтобы асфальт покрылся легкой снежной пылью, выпавшей сегодня ночью.

Я прохожу мимо машины Саймона, затем машины моей мамы, мимо кучи мусора, отходов и…

– Вот дерьмо, – бормочу я.

Завтра день вывоза мусора. Ну, технически сегодня, так как уже час ночи.

Я бросаю свою сумку на каменную дорожку, а затем возвращаюсь назад, чтобы начать перетаскивать контейнеры вниз по подъездной дорожке по одному. На третий раз, когда я возвращаюсь за мусором, я резко дергаю за ручку, чтобы контейнер встал на колеса. Крышка поднимается, и передо мной появляется мохнатая черная морда.

Я издаю пронзительный крик, спотыкаясь на каблуках и едва удерживая равновесие.

– Черт побери, Сид. Ты ловишь меня каждый раз! – кричу я сквозь стиснутые зубы, мое сердце бешено колотится. – Почему ты не впадаешь в спячку?!

Он что-то лопочет в ответ, а затем выпрыгивает из контейнера и бежит под машину Саймона, разбрасывая по пути несколько банок. Тим бежит следом.

С нашего крыльца доносится глубокий, теплый смех, заполняющий тишину.

Мои легкие останавливаются.

Есть только один человек, который так смеется.

Я бросаюсь вверх по каменной дорожке, игнорируя то, что попадаю каблуками в трещины, и обнаруживаю Джону, устроившегося в одном из кресел, его ноги раздвинуты, а руки небрежно лежат на поручнях. Словно на улице и не холодно.

– Откуда ты знаешь, кто из них кто? – небрежно спрашивает он.

– Белое пятно над глазами Тима шире, – бормочу я, все еще пытаясь осмыслить происходящее.

Джона здесь.

Джона в Торонто.

У Джоны нет бороды.

– Что ты сделал со своим лицом? – выдавливаю я.

Он проводит рукой по своей точеной челюсти. Без нее он выглядит совсем по-другому. Больше похож на ту фотографию с моим отцом десятилетней давности.

– Я лишился своего грумера некоторое время назад и не смог найти другого такого же хорошего.

Его льдисто-голубые глаза оглядывают мое черное платье и туфли на каблуках, пока я поднимаюсь по ступенькам, ноги шатаются.

– Как давно ты здесь?

– Примерно с девяти. Тебя уже не было дома.

– Мы с Дианой ходили на ужин. А потом пошли в клуб. – Я хмурюсь. – Ты должен был позвонить. Кто-то должен был сказать мне…

– Ты шутишь? – Джона усмехается, кивая в сторону подъездной дорожки. – Ради этого стоило подождать здесь.

Я стою неподвижно еще одно долгое мгновение, оцепенев. Я все еще в шоке.

– Ты перестал отвечать на мои сообщения.

Веселье исчезает с лица Джоны.

– Это было слишком тяжело.

– Было, – соглашаюсь я, грустно улыбаясь ему.

Я знала, что не должна была писать ему, желать доброго утра и спокойной ночи. Знала, что сохранение этой связи не поможет ни одному из нас двигаться дальше в будущем. Тем не менее мне потребовалось все силы, чтобы остановить себя.

А теперь Джона сидит передо мной.

– Что ты здесь делаешь?

– Что, по-твоему, я здесь делаю, Калла? – Он вздыхает, качая головой. – Это не тот вопрос, который стоит задавать.

– Почему нет?

– Аляска. Ты разрушила мою Аляску. – Его тон игривый, и все же в нем скрыт намек на обвинение.

– Мне жаль, – произношу я.

– Неужели?

– Нет. Не совсем, – признаю я с виноватой улыбкой и крошечной искоркой надежды, что, может быть, я не единственная, кто был несчастен. Может быть, я не единственная, кто случайно влюбился.

Джона протягивает руку. Я беру ее без колебаний, позволяя ему притянуть меня к себе на колени. Я падаю на его твердое тело и не могу удержаться от тихого звука, который издаю. Это ощущение даже лучше, чем я его помню.

Неужели это действительно происходит?

Неужели Джона проделал весь этот путь, чтобы увидеть меня?

Он проводит рукой по задней поверхности моих бедер, чтобы приподнять мои ноги, прижимая меня ближе к себе, а затем берет мою руку в свою, проводя большим пальцем по кончикам моих только что подпиленных и покрытых лаком ногтей.

– Ты была…

– Несчастна. – Я снимаю с него бейсболку, чтобы она упала на пол крыльца, и прижимаюсь лбом к его лбу. – Здесь тоже все не так теперь.

Или, по крайней мере, я уже не та. Конечно, я все еще встречаюсь с Дианой и нашими друзьями, но ухожу, как только могу, предпочитая сидеть на диване рядом с мамой и Саймоном, слушая их забавные препирательства. Стремление Дианы сделать что-то из «Каллы и Ди» все еще живо, но я провожу свое время, сосредоточившись на воспоминаниях об Аляске, моем отце и Джоне, постя фотографии, которые заставляют меня улыбаться или смеяться, и делясь историями, стоящими за ними, даже если никто, кроме меня, не собирается их читать. Саймон говорит, что для меня это терапия. Может быть, так оно и есть, но я просто хочу, чтобы те дни оставались свежими и живыми в моей памяти как можно дольше, потому что я знаю, что никогда не смогу их вернуть.

Я больше не крашусь на пробежки, а если и наношу макияж, то только слегка. А куртка, которую купил мне Джона, висит в шкафу. Я достаю ее каждый раз, когда чувствую, что мне нужен комфорт.

Ирония судьбы в том, что едва я вернулась к городской суете, которой так жаждала, как тут же соскучилась по простому спокойствию и умиротворяющей тишине, которые только что покинула.

Джона удовлетворенно ухмыляется.

– Хорошо.

Я не могу остановить себя от желания провести ладонью по светлой щетине на его челюсти и опуститься ниже, чтобы прижаться губами к его губам, зная, что, если мы вернемся к этой рутине, наше расставание станет еще более мучительным.

Но я приму все, что смогу получить, и так долго, как только смогу.

Его язык пробует на вкус его нижнюю губу.

– Что ты пила сегодня вечером?

– Всего лишь мартини.

Его брови приподнимаются.

– Три мартини, – признаюсь я с досадой.

Я ощущала алкоголь в машине, но, как ни странно, внезапно протрезвела.

Джона стонет и откидывает мои волосы со лба, его глаза блуждают по моему лицу.

– Что, черт возьми, мы будем делать, Калла?

– Не знаю. – Я играю с воротником его куртки, мне так и хочется запустить руку под него. – А что насчет «Дикой Аляски»? Как дела?

– «Дикой Аляской» она пробудет недолго. Они уже обсуждают новый логотип Aro для самолетов. Я сказал им, что останусь еще на два месяца, а потом уйду. Я просто… Я не могу. – Его челюсть сжимается. – Рен ушел. И скоро «Дикая Аляска» тоже уйдет.

В моем горле поднимается ком.

– Я скучаю по нему.

– Ага. Я тоже, – хрипло признается он, несколько раз моргнув.

«Смаргивает слезы», – понимаю я, и это заставляет меня плотнее прижаться к нему.

– Так что же ты думаешь делать, если больше не будешь в «Дикой Аляске»?

– Я собираюсь открыть свою маленькую чартерную компанию для посадок вне аэропорта. Рен оставил мне три самолета.

– Да, он говорил мне, что собирается. Это хорошо. Люди доверяют тебе, когда ты прилетаешь на них.

– Решил продать Джагхеда и купить что-нибудь поменьше. И тогда я смогу обустроиться поближе к Анкориджу. Ты могла бы помочь мне с маркетингом в бизнесе, раз уж ты в этом разбираешься. Подумал, что близость к большому городу может пойти тебе на пользу. – Он сглатывает. – Это то, что тебе было бы интересно делать?

– Что? Я… – заикаюсь я, застигнутая врасплох.

Перебраться поближе к Анкориджу?

– Что ты имеешь в виду? Ты предлагаешь мне переехать туда?

Джона просит меня переехать на Аляску?

Он пристально смотрит на меня.

– Именно об этом я и прошу.

– Я… – Мое сердце начинает бешено биться в груди. – Я не знаю.

Это означает уехать на Аляску ради Джоны. Оставить свою жизнь ради Джоны. Сделать то же самое, что сделала моя мать.

– Но что, если мне это не понравится? – уточняю я.

– Тогда мы придумаем что-то, что устроит нас обоих.

– А что, если это означает быть не на Аляске? – с опаской спрашиваю я, потому что, как бы я ни скучала по Джоне, я не собираюсь подписываться под таким приговором.

– Пока я летаю на своих самолетах и ты со мной, я буду счастлив. Но это дерьмо про раздельные пути? Это не работает для меня, Калла.

Он смотрит на меня суровым взглядом. Такой взгляд у него бывает, когда он читает кому-то лекцию о том, как все устроено или как все должно быть устроено.

– И я не собираюсь сдаваться без боя и провести остаток жизни, тоскуя по тебе. В этом мы с Реном не похожи.

Ни хрена себе! Он серьезно. Он говорит о том, чтобы жить вместе, и о том, что тоскует по мне, так же, как мой отец тосковал по маме.

– Мне нужно подумать об этом, – говорю я, моя голова кружится.

Какая-то часть меня хочет сказать «да» прямо сейчас. Большая часть.

– Я не говорю «нет». Но мне нужно время подумать.

– Все в порядке. – Джона мягко улыбается. – Ты Флетчер. Я этого и ожидал.

Я глажу дрожащей рукой его челюсть, все еще пытаясь осмыслить внезапный поворот событий. Уже второй раз моя жизнь переворачивается с ног на голову на этом крыльце. Только на этот раз, кажется, я уже знаю, каким будет мой ответ.

Потому что я готова на все, чтобы попытаться, чтобы у нас с ним все получилось.

Ни хрена себе!

– Нравится? – спрашивает Джона, накрывая мою бездействующую руку своей.

– Да, но тебе нужно отрастить бороду обратно.

Его губы растягиваются в широкую ухмылку.

– Ну что, ты понимаешь?

– Не бороду йети. А бороду горячего Викинга.

Он стонет.

– Это напомнило мне… – Я с интересом и легким шоком наблюдаю, как Джона достает из кармана новый айфон.

Он нажимает на экран и открывает мой пост в инстаграме с прошлой недели, тот, который я озаглавила «Хороший, плохой и Йети»; он утроил число моих подписчиков за несколько дней и набрал тысячи лайков, в основном от жаждущих женщин.

Я сжимаю губы, чтобы скрыть улыбку, любуясь фотографией Джоны без рубашки, с топором в руке и низко висящими джинсами без трусов, демонстрирующими восхитительную V-образную борозду и шлейф волос. Это последняя фотография, которую я захватила, как раз когда он повернулся, чтобы поймать меня на месте преступления, и самая лучшая, на мой взгляд, его красивое лицо с суровым выражением и мускулистая верхняя часть тела еще больше выделяются на туманном фоне.

– Что не так? – невинно спрашиваю я.

– Ты знаешь, сколько Агги дразнила меня по этому поводу? Она увеличила эту фотографию и расклеила фотокопии по стенам.

– Я знаю. Я переслала ей jpeg.

Мы с Агнес обменивались электронными письмами примерно раз в неделю с тех пор, как я вернулась домой. В основном, чтобы узнать, как дела друг у друга, как дела у Мейбл.

Джона вскидывает бровь, и я отмечаю, как хорошо зажил шрам на его лбу.

– Было несколько десятков звонков от людей, которые просили забронировать именно меня в качестве своего пилота.

– Так что? В этом нет ничего нового. Люди знают тебя.

– Они просили «йети».

– Это была довольно остроумная подпись, не находишь?

На его пухлых губах появляется медленная, мстительная улыбка.

Черт.

– Что ты собираешься со мной сделать?

Его глаза сверкают озорством, когда он притягивает меня для поцелуя, но не раньше, чем раздается его шепот:

– Думаю, тебе просто придется подождать, и увидишь.