Глава 13

ФЕЛИКС

– Ты не переехал? – первое, что спрашивает Уля, выходя из машины в знакомом ей месте.

– Нет. Здесь мой дом! – придерживаю её за локоть, наслаждаясь этому, как какой-то маньяк. Пользуюсь моментом, пока Ангел измотана после приступа, и согласна на всё, просто потому, что не в силах думать, двигаться, спорить. Я всё беру на себя.

– Злат, давай руку! – зову дочку, что запрокидывает голову и пытается разглядеть, где кончается высоченный дом. Ему точно не сравниться с тем маленьким уютным домиком, в котором она жила. Здесь она должна была быть. Сюда бы её привезли из роддома. Мы опоздали на четыре года, но всё же я своего добился – крохотные ножки дочурки ещё попрыгают по головам соседей.

– Это что, замок? – без стеснения вкладывает ладошку в мою пятерню.

– Да, моя принцесса! – смеюсь над детской непосредственностью. – Теперь ты будешь жить в этом замке!

– А как же дракон? – встречается со мной настороженным взглядом. Краем глаза замечаю, как Ульяна, так и норовит сказать, что этот самый дракон я, но умалчивает, не хочет запугивать малышку.

– Пока я рядом, нам никакие драконы не страшны! Я защищу и тебя, и маму! Согласна?

Слышу, как тихо ржёт Юрка, вытаскивая из багажника вещи девочек. Пусть хоть уссытся от смеха, я готов и на голове танцевать, лишь бы найти общий язык с этой сладкой девчонкой.

Поверить мне, не поверила, но взяла на заметку. Кивнула, шагает, как царевна в свои новые покои, аж рюкзачок на спине подпрыгивает. А вот жена с другого бока наглядно уменьшается в размерах. После того случая, она так и не вернулась сюда, даже за своими вещами. Я сам собирал, через Юру передавал. Тяжёлые были дни, но всё равно я с этой квартирой связываю только хорошее. Мы жили в ней счастливо.

Прикладываю палец к биометрическому замку, открываю дверь и с замирающим сердцем жду, когда хозяйка своим возвращением вернёт жизнь и свет этим хмурым стенам. Улю, как подменили. Волосы дыбом на руках. Дыхание сбитое. Вокруг глаз от напряжения собираются морщины. Стоим, как истуканы. Одна Злата не видит ничего тревожного, дёргает меня за мизинец, чтобы я разрешил ей войти. Опускаюсь на корточки, обнимаю любимицу за талию, ловлю её шальной взгляд:

– Тебе здесь можно всё!! Не спрашивай у меня ничего, это твой дом, делай что хочешь!!

– Громов! – угрожающее от матери. Хоть и стоит еле живая, но всё равно глядит в оба, на стрёме.

Рискуя получить в затылок тяжёлой рукой жены, быстро подговариваю дочь на всякие шалости:

– Бери, что захочется! Трогай всё, бегай, прыгай, танцуй, пой, играй!!

Заполни это место собой!! Выгони всех детских призраков, что живут со мной, заменяя тебя… пропитай здесь всё своим запахом, смехом, голосом!

– Можно? – и всё равно спрашивает, чтобы войти.

Моя умница!

– Беги! – улыбаюсь. – Там, где много-много всяких подарков, это твоя комната! Сможешь найти?

Всё! На старт, внимание, марш!

– Хватит подкупать ребёнка, Феликс! – произносит строгим тоном Уля. – Она должна знать им цену, а ты раздаёшь просто так!

– Всё-всё! Обещаю, больше не будет! – выставляю открытые ладони, я не опасен.

– Ты подрываешь мой авторитет и моё воспитание! Чтобы я больше не слышала таких слов, как «Делай всё, что хочешь!». Она ребёнок, Громов! Для неё это звучит как «Круши, ломай, наедайся всякой гадости, трогай без спроса, тебе за это ничего не будет!».

Опешив ровно на секунду, анализирую сказанное и прихожу к выводу, что я действительно оплошал. Не теми словами преподнёс.

– Ты права! – чешу затылок. – Прости! Я хотел как лучше! Чтобы она не чувствовала себя сковано в своём доме…

– Это не её дом, Феликс! – грозным голосом. – Мы здесь временно, не забывай!

– Понял. – отступаю. – Твоя очередь, Ульян!

Ей требуется немало усилий. Это прям бьёт по глазам. Скребком по сердцу.

Первый шаг полон сомнений. Второй тоже неуверенный. С третьим принимает неизбежное – она уже переступила через порог и назад не вернуться. Я предусмотрительно запираю дверь, отрезая путь к выходу.

Тугая тишина заполняет слух даже громче, чем счастливые взвизгивания ребёнка из её детской.

– Здесь ничего не изменилось… – констатирует Уля, изучая пространство плывущим взглядом.

– Все эти годы мне было холодно без тебя, Ульян… я грелся воспоминаниями.

Сказал. И не жалею.

Жена загребает весь воздух, что удаётся взять одним вздохом. Её рука ложится на грудь, но долго там не задерживается.

«Тварь поганая!

Ты достойна только этого!

Выметайся!»

До боли жмурю глаза и встряхиваю головой. Этот стыд будет мучать меня вечно, но сейчас я должен собраться. Уля наклоняется, чтобы снять свою обувь, и я бросаюсь ей помочь.

– Позволь я? – дотрагиваюсь до лодыжки, аккуратно стягиваю кроссовок, намеренно задерживаю руку на её ноге, делая вид, что поправляю края белого носочка.

Дурею от наслаждения. Она всё такая же… мягкая, нежная, тоненькая.

«Она теперь моя женщина, Громов!! Ты это уже никак не исправишь!» – врываются в сознание слова ублюдка Абрамова, когда я со свирепостью бил ему морду. – «Сможешь быть с той, что полностью принадлежит другому?».

Эмаль с зубов слезает, когда думаю, что он прикасался к ней. Что она разрешила. Что ей это нравилось.

Пока руки освобождают её вторую ногу, я поднимаю на Улю глаза.

Как такую не хотеть? Не любить? Она настолько захватывает, что остальное кажется пустым.

Красивая, гордая, и всегда добрая…

Даже в самые острые моменты она давала шанс. Могла запросто задавить меня тем, что я сделал. Рассказала бы кому, что я… взял её насилием, мне бы шею сразу свернули. Тот же самый отец, узнав правду, мог и дружков своих ко мне подослать! По-тихому, без шума и пыли, переломали бы мне все кости, да и всё. Братец её вспыльчивый, вообще бы с ножом прилетел. А так, он просто харкал в мою сторону, думая, что я бросил беременную жену, а мог и наведаться в горячке. Ребёнка сохранила. Всё-таки сберегла, оставила. А ведь на грани была, чудом отмела жуткие мысли. Разводились мы без скандала. Тоже не стала уничтожать мою репутацию, никому не пожаловалась, что я чудовище и что с ней сделал. Умолчала об этом также, как и о приставаниях Пивоварова. Могла сразу уехать, а дала возможность Юре приходить, мои передачки приносить.

Во всём проявляла жалость. И сейчас это делает.

Мой Ангел. Добрая душа со стальным стержнем внутри.

– Я не заслужил твоей доброты… – сползаю к самому низу её ног, без задней мысли целую её дрожащие коленки и, как в молитве, прижимаюсь к ним лбом.

Уля в шоке обмирает от страха и пытается отойти, но я окружаю её ноги руками:

– Не заслужил… – повторяю в тихой муке. Сознание путается от тех ужасающих поступков, что я с ней сотворил. Отчаянно хватаюсь за тёплую кожу. Она здесь, она настоящая.

– Да, не заслужил! – голос сквозит растерянностью и болью. – Но я это делаю не ради тебя, а ради Златы! Дай Бог, чтоб она никогда не узнала, что родной отец сделал с её матерью… не спросит, не посмотрит тебе в глаза, не увидит той грязи, что она тоже наверняка почувствовала, когда была во мне…

– Я не прошёл тогда испытание на прочность, но сейчас… поверь, я готов на всё!! – в груди, словно песок плавится, сердце скулит. – Если будут трудности, я не струшу, преодолею любой удар!

– Феликс… – дрогнувшим голосом. – Мне сейчас плохо! – в родных глазах наплывают слёзы. – Не трогай меня, пожалуйста…

– Я… – заставляю себя заткнуться и не давить на неё. – Ладно! – встаю с пола, выпрямляюсь. – Да, я не вовремя с этим! – и как раз на этом моменте позади нас открывается дверь и входит Юра с чемоданами.

– Я хочу поесть и поспать. – просит Уля.

– Да, Ангел, сейчас! – бегу на кухню, жена идёт следом и негромко бурчит:

– Прекрати меня так называть!

Устало забирается на барный стул, тянется к графину с водой. Я, тем временем, достаю из холодильника приготовленную еду, выставляю на стол.

– Мама, смотри, красиво?? – прибегает к нам Злата, кружится, показывая своё новое красное платье. Сверкает, как бриллиант.

– Задом-наперёд надела! – усмехается Уля, помогая переодеться.

Прерываюсь на минуту, любуюсь тем, как она преображается рядом с дочкой. Силы находятся, свежий здоровый румянец на щеках, движения мягкие и отточенные. Наша малышка для неё отдушина, это видно! Мне очень повезло. У меня идеальные девочки. Они дружат, они любят друг друга. Хоть бы и мне найти место рядом с ними!

– Ну что, я пошёл? – заглядывает к нам Юра.

– А кашу? – негодует Злата, что все снова улыбаются.

– Да ты ж моё солнышко! – искренне умиляется вояка.

Становится грустно за него. Отцом он был хорошим, дочку свою до смерти любил. Как представлю, что он сейчас испытывает, так тоже удавиться хочется, что он и пытался когда-то сделать.

Моей малышке он будет верным дядей, я это точно знаю.

– Оставайся, дядя Юр! – киваю другу. – Посидим всей семьёй! – и тут же прикусываю язык. Исаев тоже пучит глаза, мол, ты чё, самоубийца?

Задерживаю дыхание, ожидая от Ули гранату. Но успокаиваюсь, когда понимаю, что она не услышала мою оговорку, была занята Златой, завязывая ей на спине бант.

Переглядываемся с Юрой и бесшумно хихикаем, как школьники.

Вдруг осознаю одну удивительную вещь. С появлением девчонок в моей жизни, я снова начал улыбаться… даже смеяться. Поразительно.

– Можно я в этом красивом платье буду кушать? – пританцовывает у стола с едой Злата.

– Можно, милая! – вздыхает Ульяна. – Я подозреваю, что тебе там целый шкаф таких приготовили…

Виновато опускаю глаза. Чувствую, когда наша мама войдёт в детскую комнату, будет жёсткий скандал.

* * *

С приходом ночи свистопляс мыслей в моей голове достигает личного рекорда. Я ни то, что не сплю, я себя удержать на месте не могу. Выкручивает, хоть ори. При этом, знаю, что даст оздоровительный эффект, но прикован к кровати, не смея на это претендовать. Там, за стеной, мой жизненный тонус. Я чувствую тепло, что оттуда исходит. Можно прикоснуться к перекрытию и согреть руки. Мне нестерпимо хочется заглянуть в комнату к Уле.

Она спит. Это точно. Её клонило в сон ещё вечером, когда мы сидели втроём в гостиной, и Злата смотрела логопедические уроки. Я чувствовал себя настолько цельным в этот момент… этого не хватало в жизни. Любимая жена, что полулёжа устроилась на диване и сонно моргала, маленькая дочка, сидящая на ковре и повторяющая с экрана плазмы странные звуки. И я… рядом, восполняющий энергию, что почти до конца разрядилась.

Без них.

Естественно, для Ульяны и Златы я выделил другие комнаты. Мне безумно нравится, что жена прекрасно здесь ориентируется. Это и её дом тоже. Она всё помнит. Сама, по инерции тянет руки к выключателям. Знает, где обычно лежит пульт. Не спрашивая, по памяти настроила под себя кондиционер. Даже спокойно отнеслась к тому, что заморгал спот на потолке, контакт отходил ещё при ней.

Помимо того чёрного чувства, каким уже давно захламлена моя душа, в ней вдруг прорастает слабый, но ощутимый росток надежды.

Понимаю, что со стороны Ульяны, нахождение здесь это большая жертва, но кто бы знал, как я устал быть для неё палачом. Хочу снова стать нормальным мужчиной, что любит, любим и смотрит вперёд, а не назад.

Я прогнил и умер. Без воды, без света. Но прошло время, и кто-то решил, что можно оживить мёртвую душу, ещё пригодится… дали второй шанс. Мне направили луч света, что сможет пробудить и вывести из тьмы.

Часы показывают четыре утра. У меня ни в одном глазу. Как бы я сейчас хотел к Ульке. Впитать в себя теплоту кожи, вжать пальцы, оставляя лёгкие вмятины, задохнуться запахом с её шеи. Там всегда сладко было. До трясучки доходит, если начинаю вспоминать. Я бы всё отдал, чтобы снова увидеть на соседней подушке раскиданные чёрные волосы, что щекочут лицо. Чтобы моё одеяло себе перетянула. Чтобы ногу закинула и прильнула всем телом, а когда станет жарко, проворчала, чтобы отлип от неё. И этот хриплый голос по утрам «Доброе утро, муж!»… Я тогда ещё с ума сходил, сейчас так вообще, подбрасывает к потолку. Как человек-паук по стенам ползаю и собираю остатки тех дней.

Сердце горит. Так и тянет прокрасться к ней в комнату и, пока спит, тихонько перетащить в нашу постель. Пусть покричит, побьёт, но былое прочувствует.

Уже вжимаю подушку так, чтобы задушить бедовые мысли и ничего не испортить.

Идиот! О чём ты думаешь? Она только что сознание у тебя на глазах потеряла, а ты ей снова сердце треплешь! Пусть спит! Пусть отдыхает! Лишь бы здорова была! Ей там не холодно?

– Феликс?

– Ааа! – давлюсь от неожиданности хрипом, резко поднимаюсь, вглядываюсь в темноту.

Возле кровати стоит маленькое тельце и хлопает на меня голубыми глазами. Как тихо вошла-то, я даже не услышал! Сердце от испуга толкается где-то в горле, но я быстро ориентируюсь.

– Что, солнышко? – протягиваю дочке руку, тяну к себе, двигаюсь и усаживаю рядышком. Мысленно радуюсь, что она меня не боится. А я ведь чужой дядя для неё… и всё равно пришла, значит растёт в ней доверие ко мне.

Спасибо, Господи!

– Мне страшно! – шепчет Злата, вытирая блестящие глазки. – Темно… мама не просыпается…

Как не просыпается?!

– Тише, маленькая моя! Не бойся! – сползаю с кровати, беру малышку под попу и осторожно ступаю в гостевую комнату, где спит Уля. – Пойдём к маме и не будем плакать, да?

– Угу. – обвивает мою шею ручками. Такой тёплый комочек. Заправляю ей маечку в шортики, нечего студить тонюсенькую детскую кожу. Кондиционеры на всю работают. Трогаю ножки. Ну конечно, уже ледяные. Мягко сжимаю ступни и рвано выдыхаю, когда девчушка чешет об мою щетину носик, вытирает сопли.

Какая прелесть…

– Чшш! – договариваюсь с ней, чтобы не шумела. Бесшумно вхожу в комнату, вижу спящий силуэт жены. Плавно опускаю Злату на матрац, пальцем указываю, чтобы ложилась рядом с мамой. Дочка кивает головой и юркает под одеяло. Одни глаза торчат, смотрит, что я буду делать дальше. Присаживаюсь на корточки у изголовья кровати, прислушиваюсь к дыханию Ульяны. Дышит нормально. Сопит. Немного помешкав, решаю убедиться, что с ней всё в порядке и она просто крепко спит, поэтому и не услышала дочь.

Костяшкой пальца провожу по её нежной щеке, верх-вниз. Ноль реакции. Сжимаю кончик носа и улыбаюсь. Вообще ничего не чувствует. Накрываю ладонью лоб. Жара нет.

Это как же её накрыло усталостью после приступа, что можно беспрепятственно трогать?

Если б наша дочь не выступала сейчас свидетелем, прикоснулся бы к губам. Вместо этого вожу по ним большим пальцем. Мягкие…

– У-у-ля-я… – тяну шёпотом. – Любимая-я… – надавливаю на ямочку над верхней губой.

– А? – вздрагивает жена, хватаясь за своё лицо. Протирает рот, будто испачкалась. – Что такое?? – крутит головой, пытаясь сфокусировать взгляд. Находит меня, что в непозволительной близи и тяжело дышит:

– Громов, ты что, маньяк???

Узнаю интонацию. Есть опасность, что сейчас мимо носа пролетит кулак.

Спасает Злата:

– Мамочка, мне страшно!

Уля резко оборачивается и видит рядом с собой взволнованного ребёнка, без промедлений обнимает, целует в лоб:

– Всё хорошо, милая, мама рядом!

Это у них не в первый раз, сразу понятно! Такое ощущение, что я застал интимный момент и не имею право на это смотреть. Прочищаю горло. Не для того, чтобы привлечь внимание Ули, просто нечем дышать. Но жена реагирует, впивается тяжёлым взглядом:

– Что происходит, Феликс?

– Ничего страшного, Уль! Злата пришла ко мне, потому что испугалась и не смогла тебя разбудить! Я сразу же привёл к тебе!

Несколько секунд на размышление, и я прям осязаю, что грозовая туча над моей головой рассеивается.

– Я не слышала… – в оправдание. – Вырубилась…

– Всё хорошо, Ангел! Поспите вместе! Если что, дверь ко мне всегда открыта…

После видимой натуги, Ульяна тихо роняет:

– Спасибо. – и отворачивается, занимаясь дочерью. Укрывает, взбивает ей подушку, гладит по волосам и прижимает к себе.

Проглатываю горечь, что постоянно подкатывает, когда чувствую себя в своей семье лишним, и вынужденно удаляюсь. Падаю на свою кровать, прокручиваю в памяти случившееся и подношу к глазам подрагивающие пальцы.

Добрался до запретного. И не попался.

Есть контакт!

УЛЬЯНА

Чувствую странный грудной толчок и просыпаюсь. Блуждаю взглядом через туманную дымку, напрягаю извилины. В первое мгновение на загривке шевелятся волосы.

Как я тут оказалась? Где я?

Потом постепенно доходит.

Ах, я же дома, всё в порядке! Родные стены!

А потом бледнею до синевы.

Какие родные стены?? Я тут не живу уже почти пять лет!! Это стены Громова!

Ругаю себя, что повелась на старые воспоминания и вживила в них себя нынешнюю. То, что вокруг неестественно. Я здесь ненадолго. Да, когда-то было моим, сейчас чужое и расслабляться нельзя.

Интересно, сколько здесь было женщин после меня?

Вот дура! Тебе какое дело?

Хватаю все глупые раздумья и кидаю в топку. Меня не касается. Только я и Злата.

Так, а где мой ребёнок?

Прислушиваюсь к посторонним звукам, распознаю отдалённое детское пение, местами звонкий смех. Всё хорошо с моей девочкой. Но не тороплюсь бежать к ней. Как мать недоделанная, сижу и царапину на стене разглядываю. Сама когда-то вазой шваркнула, так и не закрасил Феликс…

Сползаю с кровати, только сейчас замечаю, что и комплект белья мой. По акции ухватила, мужу хвасталась, что наконец-то гостевая будет уютно выглядеть, что разукрашу эти безжизненные цвета и вещи. Глазами пуляю на подоконник. Ваза тоже стоит. Шторы мои. Картина, декоративная подушка на кресле-качалке.

Будто и не уходила отсюда. Бред какой-то.

Подхожу к встроенному шкафу, открываю и роняю челюсть. Клянусь, это стопка с полотенцами ничуть не изменилась. В том же цветовом порядке, по размерам, как я и укладывала.

Задыхаюсь. Не пойму что чувствую. Одна часть меня голосит от восторга – он сохранил. Другая пугается до чёртиков – а зачем он сохранил?

Задвигаю поглубже тепло, что тянется из недр больного сердца. Это как минимум глупо и бесполезно. Он не оценит, а я не потрачу на него ни одного чувства. Перестаралась уже, вымочила всю душу в слезах. Выравниваю дыхание и тихо выхожу из комнаты в коридор. Обоняние щекочет сладкий запах выпечки. Аппетит пробуждается бурчанием живота. Дурманом тянет на кухню, но я как преступница торможу у спальни Феликса, проникаю глазами за приоткрытую дверь.

Там тоже всё как и прежде? Или видны вмешательства других женщин?

Будто под гипнозом заношу ногу над порогом, чтобы зайти, как до ушей доносится визг Златы. Пока обмираю на месте, следом слышится и глубокий басовитый хохот Громова.

Как по щелчку меня отворачивает от его спальни и ноги несут на кухню. С учащённым сердцебиением застываю, застукав непонятную сцену.

Вся столешница угваздана едой и мусором, на сковороде уже прилично подгорает кривой блин, моя малышка с высунутым языком взбалтывает венчиком молочную смесь, а Феликс рисует мукой ей на щеках сердечки. Пока открываю от удивления рот, Громов успевает ещё и на голову ей подсыпать, отчего ребёнок кривляется и пищит от радости.

– Что это вы делаете?! – замыкает у меня в мозгу.

– Мама!! – спрыгивает со стула Злата, чуть не роняя на пол решётку с яйцами. – А мы тебе завтрак приготовили!! Смотри сколько! – и гордо показывает на тарелку с полусырыми и горелыми блинами. – Мы молодцы?

Перевожу взгляд на замершего Феликса, перед которым на столе лежит открытая кулинарная книга, где моим почерком записан рецепт блинчиков, и растерянно бормочу:

– Молодцы, кукусик… – очухиваюсь, что мой ребёнок ждёт продолжения похвалы и нежно заправляю её грязные растрёпанные волосы за ушко. – Хозяюшка моя!! Угостишь маму вкусняшками?

– ДА! – хлопает в ладоши.

– Тогда ты давай беги умывай лицо и ручки, потом переодевайся и будем кушать твои блинчики! Хорошо?

Ребёнок счастливо кивает и летит в ванную, а я осторожно ступаю по грязному полу к плите, туда, где стоит Феликс.

– Такое есть нельзя. – тихо сообщаю ему. – Давай лопатку, я быстренько сделаю новые!

Громов задумчиво склоняется над своим шедевром и расстроенно вздыхает:

– Я вроде всё правильно делал…

– Убирай! – выношу приговор. Мужчина оглядывается туда, где шумит вода и раздаётся весёлое «ля-ля-ля», и заговорщицки сносит всю не очень аппетитную стопку блинов в мусорный пакет. Я в это время ловко и быстро готовлю новые.

– Как себя чувствуешь? – бежит по затылку тёплое дыхание.

Сжимаю зубы, ну сколько можно говорить, что не нужно так близко ко мне подходить.

– Здоровее всех живых! – не оборачиваясь.

– Уль… – предательски дёргаюсь, чувствуя ползущие по спине пальцы, начинаю отстраняться, но Феликсу удаётся около себя задержать. – Дочка потрясающая! О такой можно только мечтать!

Словно солнечный свет озаряет всё сознание. Приятно.

Со вздохом переворачиваю блин, вместо слов протягиваю мужчине тряпку. Он начудил, пусть сам и убирает.

– Не хотели тебя будить! Ты так сладко спала! – продолжает выводить меня на разговор, вытирая испачканные поверхности. – Злата сказала, что ты мало спишь, всегда чем-то занята!

– Я мать-одиночка, Громов! Мне некогда отдыхать!

– Я буду помогать! Всем, чем позволишь! – бросается заверять меня.

Проходили уже.

– Справлюсь сама! – рука дрожит, случайно порвала блин. – Не лезь ко мне!! – рявкаю, не выдерживая разноголосицу в башке.

Прямо вымораживает это:

«Он хочет помочь! – Вот ещё! Пошёл он! – Злате нужен любящий и заботливый папа! – Ничего! Жизнь научит и расставит всё по местам! – Да тебя саму всю трясёт, только о нём и думаешь! Кого ты хочешь обмануть? Он всё видит, одна ты прикидываешься тупой! – Я не вернусь к нему! – Ага-ага! Уже вернулась!»

– Извини… – не хочу быть той, что умеет испытывать только негатив, всё-таки Громов помог и приютил, к малышке хорошо относится, тратится на нас. Сегодня он сделал хорошее дело.

– Мне трудно здесь находиться! Я пыталась забыть это место много лет! И тебя тоже… Срываться на тебе не хотела… – выключаю плиту, отвожу взгляд. Признаваться в том, что меня держит в цепях неудовлетворённость жизнью, тем более ему, ударяет по прямому позвоночнику. Опускаю плечи.

– Ты ничем не сможешь меня оттолкнуть, Ульян! – к моему лицу взмывает рука и касается подбородка, поднимает мне голову, мягко удерживает. – Любой твой взгляд на меня, даже самый злой, желанная награда!

Нехотя, но тону в глазах, что снились мне каждую ночь. Плескаюсь в нежности, что они сейчас источают. Забываюсь, совсем на чуть-чуть, но обмазываю сердце лаской, о которой грезила годами. Его лаской.

И так хорошо сейчас, чёрт побери!!

– Мамочка!! – втискивается между нами Злата. – Там дядя Кирилл звонит!! Он приедет??

И я просыпаюсь. Нет больше ласки. В глазах напротив чернота, способная убить. Я помню её… именно она и осквернила мою любовь, мой брак и мою жизнь.