Глава 18 Где ведутся задушевные разговоры и строятся теории

Глава 18 Где ведутся задушевные разговоры и строятся теории

Ночью, как ни странно, спалось. Пусть сны были путанными. В них Августа то бежала от кого-то, а Чарльз спешил ей навстречу, но категорически не успевал, то наоборот, она что-то страстно объясняла, говорила, уговаривала, будто бы ей вовсе даже неплохо замужем.

А Чарльз лишний.

Ему стоило бы повести себя, как человеку сознательному, и умереть. А так выходило, что яд на него попусту истратили. Нехорошо подводить порядочных людей.

Чарльз пытался отвечать.

Объяснять.

Да только его не слушали.

Он и очнулся-то в холодном поту, распахнул глаза и лежал, глядя в темное небо.

— Кошмары? — поинтересовался кто-то рядом.

— Что-то… не то, — признаваться, что сны его встревожили, не хотелось. Но и притворяться, будто бы все в порядке, сил не было.

— Ага, чуется, — согласилась Милисента, которая тоже не спала, но сидела на одеяле, закрутившись во второе так, что только нос наружу и торчал. — Здесь нехорошее место. То есть, здесь еще нормальное, а там нехорошее.

Она мотнула головой, указывая куда-то в степь.

Чарльз прислушался. Хотя… кого он обманывал. Он слушал эту степь с того мгновенья, когда только увидел, такую безобидно-мирную, спокойную.

Только не по себе становилось от этого спокойствия.

— Не думал, кто тебя травил? — Милисента, в отличие от тех глубоко воспитанных девиц, которых подыскивала матушка, не имела представления об уместности вопросов.

— Думал, — Чарльз тоже сел и накинул на плечи одеяло.

Холодно.

Там, на востоке, все иначе. Если и есть степи, то аккуратные, причесанные, облагороженные даже. Они усмирены магами, разделены дорогами да указательными столбами. Их и осталось-то всего ничего.

— И как?

— Как-то… неприятно, — признался он.

Ночь выдалась гулкой, пустой. Тихо сопел Эдди, свернувшись калачиком. Неподвижно лежали сиу. Вряд ли все, кто-то бродит вокруг лагеря, тут и думать нечего.

Вот только умений Чарльза оказалось недостаточно, чтобы понять, кто именно бродит.

И зачем.

— Я даже думаю, что, возможно, меня и не травили. Могла ведь она ошибиться?

Милли фыркнула.

Ясно, сиу не ошибаются.

— Или солгать.

— Зачем?

— Чтобы мы прониклись доверием. Согласились бы выслушать. И исполнить просьбу.

— Мы бы и так согласились. Проще было бы заплатить. Ну или сказать, что если не поклянемся, то нас деревьям скормят.

Чарльз подумал и пришел к выводу, что это вполне логично. Да и в духе места, где и вправду могли скормить, то ли волкам, то ли деревьям. Стоило вспомнить о волках, как где-то вдали раздались заунывные голоса.

— Ишь, разошлись, — сказал Чарльз, которому стало еще более неуютно, чем было до того.

— Ага, — ответила Милли. — Только это не волки.

— Койоты?

— И не они, — она поглядела с упреком. — Койоты воют совершенно иначе. Разве ты не слышишь? Это… что-то другое. И лучше пусть оно вон там себе и воет.

Чарльз согласился.

Нет, волков он не боялся, койотов тем более, но то, что там выло… звук выходил на редкость заунывным, скребущим, сразу появилась престранная мысль, что и вправду зря он не помер. От яда. Смерть тихая. Приличная.

Мысль тотчас показалась дикой, и Чарльз затряс головой. А потом решился.

— Расскажи, — попросил он.

— О чем?

— О чем-нибудь. Мне кажется, если замолчу, то этот вой душу выскребет. И спать не стоит.

— Эдди…

Эдди похрапывал и выглядел совершенно умиротворенным. Кошмары ему точно не снились. И Милли опустила одеяло. Вздохнула. И сказала:

— Мы всегда тут жили. То есть, мне казалось, что всегда. Деда я не помню, хотя мама говорила, что он был неплохим человеком. А папаша мой скотина еще та. Вовремя помер… померли его, — поправилась она. — Еще бы на пару лет раньше, было бы совсем хорошо.

— Мой отец был простым лейтенантом. Знатного происхождения, не без того, но из рода происходил пусть древнего, однако обедневшего. У его родителей только и хватило денег, чтобы патент выкупить.

Странно говорить вот так об отце.

— Я его, честно говоря, плоховато помню. Он погиб, когда я был маленьким, — вой стих и Чарльз даже подумал, что весьма своевременно. Если лечь, то можно доспать часик-другой. Отдых точно не будет лишним. Но словно подслушав эти мысли, неведомые звери опять взвыли. — Дома имелся портрет. Да и снимок был. Хорошего качества. Но снимок — это не то.

— У нас тоже был. И есть где-то. Когда он помер, матушка убрала.

— Почему она не вернулась? — наверное, Чарльз тоже слегка одичал, если вообще озвучил вопрос настолько личный. — Прости, если лезу не в свое дело, но видно же, что она не отсюда. Ее место на Востоке. И наверное, у нее есть родня, которая помогла бы…

— Ей, может, и помогла бы, — Милли, кажется, на вопрос не обиделась. — И меня, глядишь, приняли б. А вот Эдди?

— Эдди?

— Он ведь ей не родной, хотя… роднее уж некуда, — она осторожно улыбнулась. — Эдди… его нельзя бросать. Понимаешь? Отец увез его из племени. И сам слышал. Для них он слабосилок и вообще полукровка. Для нашинских тоже полукровка, но в лицо этого никто не скажет. А за спиной да… матушку жалели, когда он появился. Дикий же совершенно.

Чарльз попытался представить, но не сумел.

— Сперва он и ел-то руками, и спал на полу. Вставал досветла, уходил на охоту, а потом возвращался. С добычей. Эдди — отличный охотник. Отец называл его тупым дикарем. Да только он не тупой. Это папаша наш урод… в школу Эдди не приняли. То есть сперва вроде как взяли. И ходили мы. Да. Недолго правда. Потом… в общем, меня еще терпели, а он — совсем чужой. И пастор явился, стал вещать. Ну… такое… что ему там нехорошо. Что смеются над ним. Травят. Ага… его затравишь. Просто боялся, что Эдди кому-нибудь шею свернет ненароком. Может, к слову, и не зря боялся. Матушка послушала и сказала, что грамоте без всякой школы научит.

— И как?

— Научила.

— А у меня гувернер был. И несколько наставников. Мама… она из очень хорошей семьи. Но ее там тоже не очень-то любят. Ее другому обещали. Нет, помолвка не состоялась, но все равно вышел скандал, когда она упала в ноги Императрице и попросила помочь. Та и помогла. Дала согласие на брак.

Милли хмыкнула.

А волки примолкли. Чарльз решил, что будет называть тварей волками. Ишь ты… этак и поверить можно, что тоже слушают.

— Родители все одно были недовольны. Матушку выпроводили. Приданое, конечно, отдали в полном объеме. Это дело чести. Но общение прекратили. Хотя и сейчас не очень… дед как-то мне писал. Приглашал в гости.

— А ты?

— Съездил. Посидел. Понял, что ничего-то общего с этими людьми не имею.

— Может, они тебя?

— Не знаю, — Чарльз задумался. А ведь… бредовая теория. Безумная. Но с другой стороны если посмотреть… с дедом он встречался и раньше. Высший свет не так и велик. Холодные приветствия. Вежливые беседы ни о чем. И острое ощущение, что он, Чарльз, самим фактом своего существования ставит хороших людей в неудобное положение. Кузины. Кузены.

То же самое.

Знакомые имена — никто не избавлял Чарльза от необходимости изучать родовое древо — и незнакомые люди. А тут вдруг письмо.

Приглашение.

Ему.

Матушка… Матушка обижена. Возможно тем, что пригласили лишь Чарльза, сделав вид, будто бы ее, леди Диксон, не существует. А может, тем, что о Чарльзе вспомнили. Но она переступает через обиду.

— Съезди. Все-таки родня.

…и Августу не позвали. Почему?

Но он поехал. Родовое поместье оставило странное впечатление. Роскошное, огромное, оно пугало этой неуместной помпезностью, средь которой Чарльз потерялся.

Ненадолго.

Торжественный обед и еще более торжественный ужин, на котором он ощущал себя главным блюдом. Взгляд деда. Холодное выражение лица его. И снова разговоры.

О погоде.

Политике.

О том, что донельзя глупая это затея — пакт о правах малых рас. И ни к чему хорошему он не приведет. Смех кузин. Дворцовые сплетни. Ощущение его, Чарльза, лишности в этом доме, в этой семье.

Отъезд.

Его не пытались задержать, уговорить остаться. И впечатление от поездки осталось престранное. Может, он и попытался бы понять, что не так.

Потом.

Но пропала Августа и стало…

— Откуда у тебя деньги? — Милли натянула одеяло повыше. — Ну, они у тебя есть. Это видно. Но ты говоришь, что отец был простым лейтенантом, матушку из семьи выпнули.

Звучало донельзя грубо.

— Повезло, — Чарльз подумал, стоит ли намекнуть, что далеко не все вопросы уместны, или это лишнее? В конце концов, на Западе правила другие. А вот до Востока еще дожить надобно. — На самом деле повезло. Сперва. Матушка получила в числе прочего старую ферму где-то в пустыне.

— А у вас тоже пустыни есть?

Все-таки Милисента еще ребенок. Взрослый, с револьвером и оглушающей силой, но все равно ребенок.

— Есть. Хотя и не такие, как у вас. Там… даже не столько пустыня, скорее полупустыня. Но точно ничего не растет. Думаю, земли эти ей выдали назло. Ну и в исполнение завещания моего… прадеда, получается. Да, прадеда. Не выделить земли они не могли.

— Но кинули, чего не жалко.

— Ага… а там нефть оказалась.

Милли фыркнула. И рассмеялась.

— Небось, локти кусают…

— Думаю, уже успокоились. Они тоже весьма состоятельны.

— Деньги — такая штука, — сказала она серьезно. — Никогда не бывает достаточно.

— О месторождении узнала матушка. Она тоже одаренная и сильная. Почуяла, что с землей не так. Вызвали разведку. Потом прикупили соседние участки. Фермы-то давно разорились. Там климат такой, что без поддержки мага ничего не вырастет. А как добычу открыли, так мой дед попытался оспорить право на участок. В судебном порядке. Но Императрица вступилась. Они с матушкой давно дружат, считай, с самого детства.

— Правда?! — сколько восторга в глазах.

— Тогда еще она Императрицей не была, но была дочерью соседа. Не самого состоятельного. И помнится, матушка говорила, что ее отец не слишком одобрял эту дружбу.

— Какой-то он… непредусмотрительный, — заметила Милли, подвигаясь ближе.

А вой продолжал нестись над степью. Только не возникало более желания умереть, напротив, теперь Чарльз остро ощутил, что жив.

Сердце бьется.

Сила клокочет. И ночь безумно хороша. Небо темное. Звезды низкие. Луна висит на поводке, слегка прикрытая рыхлым облаком. Такой ночью только и совершать безумства.

— Это да… и не гибкий. Так мне говорили. Наверное, были правы. Он никогда не скрывал своей неприязни к императрице, во многом поэтому и утратил прежние позиции. Император жену любит. Наверное, если бы дед был кем-то другим, его бы вовсе от двора отлучили. Но он нужен.

— Зачем?

— У него заводы, которые производят оружие. Нет, есть и другие оружейники, но ты понимаешь, сколько оружия нужно армии? И насколько важно качество его. И своевременность поставок. Сроки изготовления… многое иное. Две трети вооружения идут от моего деда. И заменить его в настоящее время просто-напросто некем.

Пока.

А ведь… Чарльз при дворе появлялся не так часто. И слухи не жаловал. Но что-то такое мелькало… о сокращении армии?

Поставок?

Проклятье!

А ведь… если логически подумать. Войн давно уж нет. И даже Запад притих. Не бунтуют орочьи племена. Сиу не выходят по-за границы Драконьего хребта. Да и в целом тишина.

Покой.

К чему тогда армия?

Мог ли Император пойти на сокращение численности войска? Вполне. И что тогда? Тогда сократилось бы и количество закупок.

Денег, которые получал бы дед.

Военные заводы — вещь хорошая, но не в мирное время.

Продавать… кому?

Не хватает информации. Причем жизненно не хватает. С другой стороны, что он еще знает о матушкиной родне? Ее много. У матушки три сестры и четверо братьев. У них свои дети. И все-то обретаются в том огромном доме, которые, если подумать, для такой семьи не так и велик.

Всех содержит дед.

И привыкли родственники к определенному уровню жизни. Могло ли это привести к тому, что некогда огромное состояние перестало быть огромным?

Но не настолько же…

И при чем тут Бишопы?

— Думаешь? — поинтересовалась Милли, укладываясь на одеяле. И главное, делала она это так, что становилось ясно: ей уже приходилось ночевать в степях.

— Думаю.

— И как?

— Пока не знаю. Слишком все запутано.

— Если ты помрешь, — Милли потянулась и широко зевнула. — То кому проще всего будет получить деньги?

И легла, не дождавшись ответа.

Чарльз же…

Кому?

Хороший вопрос. Уж точно не мальчишке-машману, даже если тот отречется от своего учения и примет покровительство Бишопа. И не Бишопу… Императрица сумеет защитить подругу.

А вот отцу…

Особенно, если тот сумеет переступить через гордость. Или брату? С братом матушка, помнится, отношения сохранила. С кем-то из братьев.

Осиротевшая.

Несчастная.

Она позволила бы вернуть себя в тот большой дом, особенно, если бы оказалось, что защищать нужно не только ее, но и Августу.

Нет, этак Чарльз вскоре и до мирового заговора додумается.

Мысль о заговоре окончательно успокоила, и он даже заснул.