Глава 19 В которой получается заглянуть в прошлое, но радости это не доставляет
Глава 19 В которой получается заглянуть в прошлое, но радости это не доставляет
Мертвый город походил… на город.
Только мертвый.
Мы шли. Впереди сиу, все трое. И лошади их ступали осторожно, крадучись, и сиу были напряжены. Вон та, что слева, держит стрелу на тетиве и напряженно вслушивается в шелест ветра. А в руках правой застыли ножи. И поневоле я сама начинаю… слушать.
Не так, как учил Чарли.
Здесь моя сила вдруг отступает, скатывается в клубок, будто старая нить. И клубок этот прячется под сердцем. Он горячий, уже не клубок, но уголек. И я прикрываю его рукой.
Второй придерживаю поводья.
Лошадям это место не по вкусу. Вон, жеребец Эдди мотает головой и пятится, но после все-таки идет, покорный воле человека.
А из травы вырастают дома.
Первые походят на огромные муравейники, сложенные из красного камня. Сверху он потемнел, обгорел и покрошился, тогда как боковины остались того особого оттенка, которое имеет освежеванная туша. Дома стояли плотно. Крыши некоторых обрушились, и дыры затянуло паутиной. За домами мы увидели остатки стены, низкой и широкой, проломленной в нескольких местах.
А ведь тихо.
И тишина давит на нервы.
— Держитесь рядом. Так близко, как получится, — сиу держит в руках те самые бусины из камушков. — Город большой, попробуем пробиться через главную площадь.
За стеной начинаются другие дома, тоже глиняные, но уже похожие на коробки. Они стоят плотно, порой слипаясь вместе в уродливые сооружения. Лишенные окон, с низкими кривыми дверями, дома кажутся неестественно хрупкими.
Тронь такой и рассыплется.
Руки я прижала к бокам. Что-то подсказывало, что не стоит что-либо трогать в этом месте.
А мы выбрались на дорогу. Та, к удивлению моему, оказалась довольно-таки широкой. Во всяком случае, было где лошадям разойтись. И Чарли подъехал ближе.
Он все еще был бледным и облезлым, но при том до крайности мрачным.
Сосредоточенным.
— Нехорошее место, — повторил он. А я согласилась. Вот честно, прямо таки эту его нехорошесть я жопой чую. А жопа — не голова, врать не станет.
— Здесь обитали рабы, — сиу то ли услышала, то ли поняла, что надо говорить, пока все не свихнулись. — Их привозили отовсюду.
Земля плакала.
И стонала. А я слышала это. И не только я. Эдди посерел и стиснул в руках ту косточку, что ему Змей передал. А не… нет, спрашивать не стану.
Сам расскажет.
— Рабов выбирали. Кто-то удостаивался милости служить, и отправлялся в Верхний город, дабы остаток жизнь провести подле хозяина. Кто-то отправлялся в поля или на каменоломни, на золотые прииски, да и мало ли где пригодятся крепкие руки и сильные спины. Эти жили дольше.
— Дольше? — вот уж странно.
И кажется не только мне.
— Дольше. Те, кто видел истинный облик кхемет, проникались к ним такой любовью, такой привязанностью, что не могли и помыслить о дурном. Все их существование было подчинено одной-единственной цели: порадовать хозяев. Правда, при том что-то происходило с телом и разумом. Домашних рабов меняли часто.
— А куда девались…
— Их использовали для развлечений. Ты увидишь, человек, — пообещала сиу. А я как-то этому обещанию совсем и не обрадовалась.
Дорога шла.
Дома становились выше и опрятней. Вот слева будто бы загон показался, но, чую, не для скота. И еще один. Остатки помоста, столб, подле которого насыпана куча костей. И снова дома. На сей раз большие, с белыми стенами, с высокими крышами.
— Это дома тех, кому повезло родиться с даром. Их кхемет обучали и селили в Низком городе.
— Знаете, а мне ведь не поверят, — с какой-то тоской произнес Чарли. Привстав на стременах, он крутил головой и отчаянно пытался запомнить увиденное.
— Кто?
— Географическое общество. Я имею честь состоять в нем. И… мне не поверят! Вы позволите сделать слепок…
— Нет, — резко осадила его сиу. — Нельзя. Он чует силу. Он… голодный, этот город. Некогда он питался кровью и жизнями рабов, подношениями, которые делали ему прочие, надеясь избежать этой участи. А потом тех, кто кормил город, не стало.
А прочие, если у них осталась хоть капля мозгов, разбежались. Ну, кто сумел.
Мы проехали мимо загона, на сей раз уцелевшего, может потому, что поставлен он был из камня. И только прутья железные покрылись рыжим налетом. В загоне, в позах самых странных, лежали люди. И не только. Вон… длинное нескладное тело с темной кожей и светлыми волосами.
Сиу?
А там огромная гора, больше Эдди, хотя мне казалось, что больше Эдди никого-то нет. Но это орк и, судя по цвету шкуры, горный. Но людей все одно больше. Они выглядели такими…
— Стой, — дорогу заступила сиу. — Они мертвы, девочка. Очень давно. А еще голодны, как этот город. Не надо их тревожить.
Почему-то я сразу ей поверила.
И отступила.
Мы прибавили шагу. Дома поднимались, становясь с каждой минутой все более роскошными. И подумалось, что если заглянуть в такой, то, верно, сыщется что-нибудь полезное.
И мысль эта не давала покоя.
Мы же уже здесь. Так почему бы не воспользоваться случаем?
— Это площадь, — сказала сиу, когда дома расступились.
Площадь? В Последнем приюте площадью называли вытоптанный закуток между домом судьи и таверной. А тут… она была огромна. Она простиралась во все стороны и так, что видно не было, где заканчиваются края ее. Выложенная желтым камнем, она гляделась такой… чистой.
Красивой даже.
Вовсе нетронутой временем.
— Идем в обход, — ноздри сиу раздулись. — Если, конечно, не хотите подкормить город.
Я не хотела, Эдди тоже не выказал энтузиазма. И на площадь он смотрел с опаской. А мы… мы развернулись и пошли, двигаясь по самому краю. Но я все не могла отвести взгляда.
Желтые.
Теплые камни. Такие нарядные… и только пятна их портят. Откуда взялись пятна?
Пятна разрастались. Сперва они походили на плесень, которая постоянно появлялась на старых обоях. Она возникала россыпью темных точек, что терялись в выцветших узорах. А потом точки росли, расползались, спускаясь ниже, наполняя комнаты особым затхлым запахом.
И тут вот тоже.
В нос вдруг резко шибануло кровью. И я поняла, что пятна эти — и есть кровь. Откуда-то издалека донесся вой, что перешел в крик, такой истошный, дикий, что я едва с седла не свалилась.
— Что это? — спросила я тихо.
— Память, — так же тихо ответила сиу. Та, которая с ножами. Она убрала их и теперь сжимала поводья. И я могла бы поклясться, что сиу боится.
Памяти этой.
Самого места.
А над площадью клубился туман. Сперва полупрозрачный, какой бывает на рассвете, готовый истаять под первым лучом солнца, он постепенно обретал плоть и форму, вылепляя то одну, то другую фигуру.
Вот будто стая странных зверей, похожих на волков, если бы те вырастали огромными. И эта стая кружит у сбившихся в кучку… людей?
Не рассмотреть.
Да я и не хочу смотреть. Я знаю, что иногда для нервов и здоровья полезней отвернуться. Только взгляд мой против воли раз за разом возвращается к туману. И волчья стая сменяется огромной тварью, что размахивает руками, норовя поймать тварей поменьше. Те юркие, мечутся, то ли пытаясь уйти, то ли наоборот, нападая.
Туман клубится.
А видения обретают плоть.
И цвет.
Плачет обнаженная девица с волосами столь длинными, что они растекаются по камням. И от заунывного плача ее у меня, кажется, кровь из ушей пойти готова. Нервный высокий звук.
Манящий.
— Стой, — повод моей лошади перехватывают. — Нельзя. Это просто морок.
— Не просто, — Эдди бледен. — Они живут.
— Они мертвы.
— И все же живут. В этом месте. Если ступим, то… — он не договаривает, поскольку плач сменяется вдруг смехом, и на площади показываются хрупкие девушки, даже девочки в полупрозрачных нарядах. Они кружатся, кружатся и кружатся, с каждым мгновеньем все быстрее. И когда одна, споткнувшись падает на камни, я с трудом сдерживаю крик. Под девушкой расплывается алое пятно крови, но остальные словно не замечают.
— Их игры были жестоки, — с другой стороны появляется сиу. И она теснит меня от площади. — Кхемет нравился вкус смерти. И вкус крови.
Крови становится больше.
Она сочится из камней, а сами они говорят. И говорят, говорят, я не способна не слышать их голоса. И в какой-то момент они будто переполняют меня. Я затыкаю уши ладонями, но крики пробиваются сквозь них.
— Тише, — мне не позволяют упасть. И ловят. И тянут к себе. Прижимают. — Этого уже нет. Оно было и давно, но уже — нет.
— Нет, — повторяю я, стараясь верить в собственные слова.
— Он просто заманивает.
— Город?
— Город, — соглашается Чарли. — Не слушай его.
— А кого слушать?
Если говорить, то становится легче.
— Меня?
Я согласна.
— Тогда говори.
Мимо проплывают стены домов. Они уродливы, снизу выпирают камни, выше стены становятся глаже, но все одно похоже, будто дома эти обтянули шкурой неведомого зверя.
— Расскажи… там, на Востоке, действительно все иначе?
Мне бы, конечно, вернуться в седло. И потому как неприлично вот так с мужчиной ехать, да и лошадь тоже поберечь надобно. Но я сижу. Гляжу на обгоревшую, покрытую коростой пыли, шею, не рискуя поднять взгляд выше.
— Многое, но не все. Люди везде одинаковые.
— Скажешь тоже. Там у вас, небось, только леди.
— Всяких хватает, — не стал спорить Чарли. — Но таких как ты точно нет.
Интересно, мне обидится или порадоваться?
— Там женщины… не знаю. Никто-то из них не смог бы и половины того, чего можешь ты.
Лестно.
Эдди говорит, что мужчин слушать не след, что, своего добиваясь, они чего угодно насочинают. И этот наверняка врет.
— Моя матушка умеет стрелять. В тире и из дамского пистоля. И верхом ездить умеет, как почти все воспитанные девицы, но только в дамском седле.
Видела я эту штуковину. Один клиент все пытался с Эдди расплатиться, утверждая, что без дамского седла жить неприлично. Эдди даже поверил. Но я, только глянув, сказала, что скорее сама застрелюсь, чем взопрусь на эту хрень.
А матушке оно по нраву пришлось.
— Никто бы не решился отправиться в степь… и уж тем более в этот вот город.
Зря он про город сказал. Тот, словно дождавшись удобного случая, ответил утробным рыком, от которого лошади шарахнулись, да и у меня поджилки задрожали.
— Тише, — Чарльз напрягся. И я потянулась к револьверам.
На всякий случай.
Прошлое, будущее — хрен его разберет, но главное, что с револьвером это вот все как-то спокойнее переживается, что ли.
В спину стеганул ветер, будто поторапливая.
Свистнул Эдди, и пакостливый жеребец его прибавил шагу. Ну и прочие за ним, не без того. Мы шли. И шли. И… площадь полнилась звуками. Вот будто бы толпа собралась поглазеть… на что? На столбы, над которыми вздымалось зеленое пламя. И там, в нем, корчились…
Рот мой наполнился слюной.
— Еще расскажи, — я ткнула Чарльза в бок, отвлекая от жуткого и одновременно завораживающего зрелища: теперь на помосте умирал орк. Огромный. Свирепый. Сплошь покрытый кровью, но не готовый сдаться.
Он, посаженный на цепь, махал дубиной, отбиваясь от мелких зубастых тварей…
Чарли вздрогнул.
— Расскажи, — я рукой развернула его лицо и уставилась в глаза. Лошади идут, им, верно, то ли не видно происходящее на площади, то ли не понятно в силу далекости лошадиного ума от человеческого. Главное, что идут.
Чарли же хмурится.
И лицо его искажает гримаса отвращения.
— Ты?
— Я, — отвечаю и присовокупляю к словам пощечину. Нет, матушка говорила, что бить людей нехорошо, но иногда нужно. Пощечина получается хлесткой, а главное, доходчивой. И Чарли трясет головой.
Снова хмурится.
И узнает-таки меня.
— Милли?
— Она самая. Что, заморочило?
— Немного, — Чарли трогает губы. Да целые они. Я же ж свою силу знаю. — Спасибо.
— Обращайся, — хмыкнула. — Но оно и вправду лучше говорить. Стало быть, там, на Востоке, надо ездить только в дамском седле?
— На самом деле матушка утверждает, что оно скорее выглядит страшно. А на самом деле удобное. Но я не пробовал. Думаю, ты справишься.
Справлюсь. Куда мне деваться. Только как-то желания справляться особого нет.
— А так, по-нормальному если, то совсем не ездят? — уточнила я на всякий случай.
— Только мужчины. Сама посуди, даже в амазонке сидеть в мужском седле будет неудобно.
А то. Это я знаю. Пробовала. Ну, матушка, когда меня еще не отчаялась воспитывать, амазонку эту самую сшила. Я и примерила. И попробовала в ней поездить. Так едва шею себе не свернула. Ага.
— И штанов там не носят? — уточнила я.
На площади смеялись, кричали, улюлюкали. И все это сопровождалось острым едким запахом крови и дыма. Сквозь вопли толпы порой пробивались иные голоса, исполненные боли. И потому спрашивала я чуть громче, чем стоило бы.
— Не носят.
— Что, совсем?
Говорить надо бы о другом, но в голове засели эти треклятые седла со штанами вместе. Вот и цепляюсь за них.
— К сожалению, даме в мужской одежде появляться неприлично.
— Ага…
Что-то чем дальше, тем меньше мне эта затея по вкусу. Вот… если подумать, то на кой ляд мне сдался этот Восток с его воспитанными девицами? У меня теперь деньги есть.
В теории.
Ну те, который Великий змей отписал. Завещал то есть. Да с такими деньгами…
Что-то ухнуло и просвистело над головами, заставив меня пригнуться к конской шее. Призраки? Какие-то они больно уж материальные. И чувствую, если эти самые призраки вдруг обратят на нас внимание, то мало не покажется.
Однако вновь все стало тихо.
Площадь. И стены. И дома, что уже похожи не то на крепости, не то на дворцы. Ощущение взгляда, внимательного такого, будто эти дома вовсе не пусты, будто те, кто в них жил, жить и остались. И теперь смотрят. Примеряются.
Я сглотнула. И сказала:
— Я сама. Дальше сама поеду.
Чарли это не слишком понравилось.
— Тут нехорошо, — пришлось пояснять. — Может, будем уходить быстро. Или еще как. Лошадь не сдюжит двоих вынести.
Почему-то он улыбнулся, этак, печально.
— Да и отстреливаться на-сам удобнее.
Улыбка стала шире.
А я что? Может, не совсем дамский револьвер, но здесь мне с моими всяко сподручней.