Глава 23 Где находятся сокровища и ниспровергаются покойные короли
Глава 23 Где находятся сокровища и ниспровергаются покойные короли
Чарли глядел в спину девушке, которая спокойно, будто бы случалось ей бывать уже и в заброшенных городах, и в местах куда непригляднее оных, направлялась к подернутой искрящимся туманом лестнице. За спиной мрачно сопел Эдди.
А сиу молчали.
Девушка шла.
Вот нога ее ступила на золотые плиты.
…а ведь золото здесь настоящее. И разное. Есть темное, красное, которое добывают где-то на севере и в количествах малых. Его, почитай, все скупает Ассоциация алхимиков. И за кусочек такого, с высочайшей степенью сродства к энергии, прилично заплатят.
Есть бледно-желтое.
И почти белое.
И даже черное, словно обугленное, но тоже золото. И главное, оно поет. Чарльз слышит голоса, которые выводят престранную, но донельзя завораживающую мелодию. Стоит закрыть глаза…
Закрывать он не станет.
Он стоит. Смотрит. Неотрывно. И в какой-то момент начинает казаться, что если Чарли отведет взгляд, то случится что-то очень и очень плохое.
— Я запомню, — тихо произнес Эдди. И был услышан.
Левая сиу что-то ответила, резко и зло. Ей возразила правая. Странный у них язык, похож на птичий клекот. Правда вновь же, от этого клекота мурашки по спине бегут.
И холодно.
От холода начинает сводить руки.
— Сиу не желают войны, — сказала старшая, которая тоже смотрела вслед Милисенте. — Но порой не остается ничего, кроме.
— Погодите, — Чарльз сглотнул: девушка добралась-таки до лестницы. И сила, рассеянная над ней, послушно легла под ноги сияющим ковром. — Зачем война? С кем война?
— С подобными тебе, человек, — ответила левая сиу. Она говорила тоже чисто, правда все одно ощущалось, что язык человеческий ей непривычен. — Ибо сказано было, что когда Сердце Великой матери покинет своих детей, наступит предел времен.
— А с ним война? — поинтересовался Эдди, впрочем, не повернувшись к сиу.
— Объединятся ветви древнего дерева племен, и листья его станут стрелами, а плоды — ядом, который отравит земли, — сиу продолжила с явной охотой. — И станет она горька, как слезы иных матерей.
Душевное предсказание. Чарльз давно обратил внимания, что старые пророчества в целом отличаются неизменной любовью к уничтожению мира.
Тихо вдохнул и выдохнул Эдди.
И произнес что-то на орочьем. Низкий рокочущий язык, будто камни в горах сыплются. А Милли идет себе.
— А на нормальном можно? — поинтересовался Чарльз, вытирая разом вспотевшие ладони о рубашку. Матушка, конечно, не одобрила бы, но вряд ли рубашка так уж сильно пострадает. Она и без того грязна. А руки отчего-то дрожат.
И тоже не понятно. Ничего ведь не происходит.
А руки дрожат.
— И под небом ли, на земле ли, под землею ли, но не останется никого, кто удержит в жилах кровь, — Эдди говорил медленно, растягивая каждое слово. — Алые реки наполнят пересохшие русла. И тогда пробудится Ар-рахо.
— Ай-ар-рахо, — поправила сиу. — Опять вы все перепутали.
— Сама ты… — Эдди добавил слово покрепче.
— И кто это? — вот чего Чарльзу совершенно не хотелось, так это вникать в тонкости произношения.
— Дракон.
— Сотрясатель мира.
Сиу и Эдди уставились друг на друга. Потом посмотрели на Чарльза.
— Легенда говорит, — Эдди повернулся к лестнице. Милли… Милли была едва различима в этом золотом тумане. — Что когда дракон очнется, то весь мир погибнет в огне.
— Ибо только так, через смерть старого суждено родиться новому, — поддержала Эдди сиу.
И опять все замолчали.
А Милли… Милли добралась до вершины.
— Эй, — донесся голос ее, многократно вдруг усилившись. — А дальше-то что?
И вот честно, Чарльзу самому хотелось бы знать.
Что сказать… как-то иначе я себе подвиги представляла. Героичней, что ли. А тут… ну лестница. Ступеньки золотые. Причем, зуб готова отдать, что по-настоящему золотые. Подумалось даже, что если чутка золотишка отковырнуть — кому оно тут нужно-то? — нам надолго хватит.
И дом можно будет не то, что починить, новый возвести.
Лошадей прикупить. У Эдди с лошадьми хорошо получалось. Он еще когда мечтал, что когда-нибудь табун заведет, будет приличным ранчером. Вот бы и сбылось.
Я вздохнула и поставила ногу.
Прислушалась.
Ничего.
Ни голосов с небес, ни молний, ни вообще… лестница. Золотая только. Но лестница. Вспомнилось, что Эдди рассказывал, будто бы в Бристоне у одного богача нужник золотой. Мы еще гадали, на кой. Потом решили, что мало ли, какие у людей причуды.
И тут, стало быть.
Две ступеньки.
Три.
И уже десяток. И второй. Ступеньки гладенькие. Золото аж сияет. Перила… тоже позолоченные. Или золотые? Я поскребла осторожно, ну, чисто проверить, да только и царапинки не осталось, отчего возникли в душе некоторые сомнения. Золото, оно же ж мягкое. А если не мягкое, то не может статься, что и не золото вовсе?
Обидно.
С этими мыслями я шла.
И шла.
И шла. И поднималась все выше и выше, а я высоту не очень, чтоб люблю. Вот и хваталась за перила. В какой-то момент под ноги угодил череп. Кругленький такой, гладенький, аккурат, что из лавки аптекарской. Только еще с камушком красным во лбу. Тоже, конечно, странно. Вот какому, скажите, нормальному человеку взбредет в голову камушек на череп клеить?
С другой стороны вспомнилось, что люди в этом вот месте обретались не особо нормальные. У черепа я даже присела, уж больно ярким был камушек. Так и поблескивал, заманивая. Я его ноготочком подцепила. Ну… просто поглядеть, крепко ли сидит.
А он сам и отвалился.
Не выбрасывать же было?
Это в конце концов, бесхозяйственно, камушки драгоценные выбрасывать. Я и убрала в карман. И дальше пошла. Идти, к слову, оказалось недалеко.
Ступеньки становились выше.
И на каждой теперь золотые… ну или позолоченные — тут все-таки были у меня сомнения — звери восседали. Львы вот. И еще аллигаторы. К нам давече зверинец заезжал, там за пару центов давали поглазеть на зверье и уродцев всяких. Я еще, помнится, с Эдди до хрипоты спорила, настоящая ли борода у бородатой женщины или так, приклееная. Даже подергать хотела. Не дали.
А аллигатор в зверинце поменьше был и какой-то полудохлый. Здешние же сидели в непривычных — вот и близко не верю, что подобная тварь на задних лапах устоять может — нормальному зверю позах, раззявивши золотые пасти. И в каждой было по крупному, куда больше, чем тот, что в кармане, камню. Но трогать я их не стала. Уж… очень живыми гляделись аллигаторы.
И львы.
И другие твари, которым названия я не знаю.
А Эдди еще когда меня учил, что не след тянуть руки к незнакомым тварям. Так что… но коней, которые уже на самом верху были, я погладила. Ну, не совсем, чтоб коней, у них из морды рога витые выпирали. Стало быть — единороги.
Все одно красивые.
Золото показалось теплым, да и вовсе… я вдруг поняла, что статуи эти — они не совсем, чтобы статуи.
Ну а наверху, откудова вся зала гляделась не такой уж и большою, а люди и вовсе крохотульками казались, стояло кресло. То есть трон. Я ж не дура. Я знаю, что если кресло огромное, тяжеленное и из золота, да его каменьями украшенное так, что прям глаза от блеска их слепит, то это трон.
А на нем мертвец.
Вновь же в золоте.
Еще подумалось, что золота у этих кхемет было как-то слишком уж много. Может, потому и не ценили. Небось, когда б было мало, тогда б полы мостить не стали.
— Эй, — я окликнула тех, внизу, которые вдруг отвлеклись от моего героического восхождения и о чем-то там спорили. — А дальше что?
Ответа не получила.
Разве что все спорить перестали — интересно, о чем они там? Но главное, что без мордобития. Они повернулись ко мне и Эдди рукой помахал.
Я в ответ.
Нет, ну вправду, дальше-то что? Мне трон разбить? Так он здоровущий. Спинка вон, в потолок подымается, тоже украшенная золотым литьем. И красивым. Будто бы из самого трона поднимается диковинное древо. Ветви его закручиваются, а в них листья, и еще зверье всякое, и птицы, и рыбы, и многое-многое иное.
Жалко будет портить.
Да и сомневаюсь, что получится, если руками.
— Займи трон! — донеслось снизу. Слабенько. А ведь Эдди орал во всю мощь.
Трон, стало быть, занять.
И… как?
Я вытащила револьвер. На всякий случай. В местах навроде этого, когда ни хрена не понятно, чего ждать, лучше с револьвером, чем без него. Помнится, Мамаша Мо для спокойствия вот молитву советовала, но револьвер мне как-то духовно ближе, что ли.
Занять.
Я подошла к трону.
И покосилась на золотых болванов, что стояли по обе стороны его. Уже не звери, но будто бы люди в доспехах, как в той книжке, в которой рассказывалось про древние времена. Рыцари.
Вот.
Правда, огромные. Выше меня и даже Эдди. На головах шлемы. Из них перья торчат, что цветы из матушкиной вазы. Доспех опять же. Руки сжимают топоры на длинных ручках… и ощущение такое, что эти двое, что смотрят на меня.
Выжидают.
И… и если стрелять, то есть ли вообще смысл стрелять.
— Ладно, — сказала я, вытерев вспотевшую вдруг руку о штаны. Тольку от этого было немного, но я чуть успокоилась.
В конце концов, статуи не оживают.
…а вот големы могут.
Интересно, а раньше умели големов строить? Я-то только парочку и видела, когда с Эдди на ярмарку ездила, в Гринвелли. Там в шатре целых пятерых выставляли и один даже боевой, правда, Эдди сказал, что старый и дохлый, но мне понравился.
Тот голем гляделся здоровым и походил на огроменного жука в медном панцире. Его плоское тело, посаженное на суставчатые лапы, покачивалось, пыхало паром и искрило. А еще там, внутри, под панцирем, я чуяла силу. Источник.
Тут же…
Ничего не чуяла.
И патрубков не видать, чтоб жижа алхимическая по ним гонялась. И вообще не похожи они на големов. Статуи и только.
— Ладно, — сказала я снова и подвинулась к мертвяку поближе. Поглядела на него. Ну… мертвяков я в своей жизни видывала всяко чаще, чем големов. Этот был… ну, нормальным. Если так можно выразиться. Не сильно противным, утопленники, они чай куда мерзотнее. А тут сидит себе, сухонький, чистенький, в одежи свои кутается. Те-то пылью покрылись, как и волосы мертвеца.
— Подвинься, что ли, — сказала я исключительно для храбрости. А самой стыдно признаться, страшно стало, просто прям до немогучести.
Руки затряслись.
И коленки. И… показалось, будто этот вот мертвяк на меня уставился. Как был, пустыми глазницами. Сейчас, прям как в страшилке, которые возле костра рассказывают, зубищами щелкнет, тогда-то я точно заверещу, про стыд позабывши.
Не бывать такому.
Чтобы Милисента Годдард боялась каких-то там мертвецов? Хрена с два!
И я решительно дернула за шелковое одеяние.
— Моя очередь! — сказала, надеясь, что звучит это в достаточной мере грозно. И даже насупилась. Ну, для важности.
Шелк оказался гладким.
А мертвец легким.
Если прежде он и сидел, сохраняя позу, то от моего прикосновения просыпался на пол кучкой костей и золота. Не знаю уж, чего там больше. Вспомнилось, что пастор говаривал, мол, все мы там будем.
Я даже крестным знамением себя осенила.
И кости.
На всякий случай.
Ну а потом уже уселась на трон.
— Дальше чего?! — крикнула сиу. Могли бы, к слову, и подняться. А то дура дурой, восседаю в поднебесьях, а зачем — не понятно.
Эти, внизу, к лестнице подошли, но наверх не полезли. Зато посовещались — сверху смотреть было забавно — и Эдди крикнул.
— Ищи символы власти!
— Какие?!
Опять совещаются. Вот… вот правильно говорят, что любое дело планировать надо! А то тоже. Иди. Подымись. Сама поймешь. Да что понять, когда ничего не понятно-то? Нет бы сразу сказать. Иди-ка, Милисента, наверх. Спихни мертвеца и отбери…
Во! Если мертвец сидел на троне, то символы…
— Они не знают! — долетело снизу.
А я что говорила. Пойди туда, не знаю куда, найди то…
— Ты-то знаешь? — я наклонилась к черепу, что выкатился под ноги и лежал, улыбаясь мне во весь оскал. Знать-то он знал, но вряд ли желал делиться.
Я бы точно на его месте не стала бы.
Символы власти… вот что это может быть? В голову настойчиво лезла корона, которая на портретах Его императорского Величества получалась зачастую лучше, чем само это величество. Но короны поблизости не наблюдалось.
Точно не наблюдалось.
Я не поленилась поднять шелка и хорошенько потрясти, но ничего-то кроме костей, остатков волос и кучи украшений не натряслось. Пауков и тех не было.
К счастью.
Не люблю.
Хорошо… если не корона, то чего? Так, что там маменька говорила… ага, про печатки герцогские, которые являются не просто колечками, а родовым наследием. И там много чего.
Главное, что печатки.
И медальки. Ну, медальоны, то есть. Правда, их не герцоги носили, а бароны вроде. Или баронеты? И вообще чем одни от других отличались? Ладно, это не важно.
Значит просто прибираем золотишко. И надеемся, что средь найденного — а золотишка на покойнике, как я успела убедиться, имелось немало — будут те самые символы власти, которые так вперились сиу.
— Извини, — сказала я на всякий случай. Не знаю, бессмертная ли у него душа, и где она, в пекле мается или сопит у меня над ухом, главное, чтоб не мешалась.
Перстней на сухих пальцах, которые рассыпались, стоило прикоснуться, уместилась дюжина. И главное, собирала я их на карачках, ибо с костей золото осыпалось, рассыпалось и одно даже под трон закатилась. Вот знала я, что там подвох! Не может этакая громадина сплошною быть.
Деревянный он.
Ну, я за колечком руку сунула, не сразу само собою, даже подумала было, что не стану сувать, но усовестилась. По закону подлости может статься, что этот вот перстенечек хиленький и окажется тем самым ну очень нужным сиу символом власти.
Руку я сунула и… поняла, что трон-то внутри пустой!
— Эдди! — завопила я, уже не стесняясь особо. А что? Тихо тут. Покойники не в счет. Они стерпят. — Трон внутри пустой!
И совсем легла. Лежа, оно лучше видно. Правда, пока мне видна была только пыль, что несколько сродняло меня с этим вот местом. И вообще, вон, мамаша Мо ругается, что у меня под кроватью пылища и беспорядок. Так что про меня говорить, когда у самого Солнцеподобного тоже под троном не убирают.
— А что под ним? — доорался Эдди.
— Пыль!
Я чихнула и нос вытерла, правда, от этого чихать только сильнее захотелось. Ну и руку сунула опять за колечком треклятым. Еще подумалось, что я вот тапочки свои под кровать прячу. И кружки, когда удается с чаем наверх прошмыгнуть, и книги, и прочие очень полезные вещи. А если и…
Представился вдруг наш Император.
Ничего такой мужчина, повышенной солидности, и на троне. Сидит он, значит, сидит, а потом устал и… куда ему совать этот венец со скипетром вместе совать?
Гм…
Но с другой стороны неприлично императору под троном шариться.
С третьей… он же ж император. Кто ему скажет, что прилично, а что нет? Тем более пальцы мои наткнулись на что-то, совсем даже на кольцо не похожее. Это что-то было гладким и сразу зацепить не вышло. Я пыхтела, матюкалась, позабывши уже и про императоров, и про остальное, но выцарапала-таки длинную коробочку самого древнего вида.
Узенькая.
И высотою в два пальца. В такой дудки хранить хорошо. Или… почему бы и нет? Может, у здешнего императора или как они там его величали, увлечение имелось.
Я коробку попыталась открыть, да не вышло.
Потрясла. Прислушалась. А если пустая? С другой стороны, кому взбредет в голову прятать под троном пустую коробку?
Нет, прихвачу.
А там, внизу и решу, что да как… в общем, остальное золотишко я кое-как распихала по карманам. А что не влезло — не влезло много — скинула на шелковую мантию. Благо, за сотни лет та даже не выцвела. Умели же делать.
Так с мешком в одной руке, с коробкой в другой и карманами, набитыми золотишком, я и спускалась. А спустившись, сунула все сиу.
Только та не взяла.
Шарахнулась.
И сказала:
— Пора. Если желаем выбраться до темноты.
Выбраться я очень даже желала. И не только я.