Глава 24 О том, что женщины всегда найдут общую тему для разговора
Глава 24 О том, что женщины всегда найдут общую тему для разговора
Чарльз все-таки сделал слепок города. Пусть издалека, но все одно видны были и грязные скопления лачуг, и великолепные, пронизанные заходящим солнцем, стены дворца. Слепок он перенес на камень, который захватил с собой скорее по привычке, чем и вправду надеясь увидеть в пути что-то интересное.
— Идем, — Эдди сплюнул и передернул плечами. — Гадостное место.
Заговорил он только здесь.
И не он один.
Из города уходили быстро. И отступление это больше напоминало побег, им по сути своей и являясь.
Чарльз запомнил немного.
Бесконечные лабиринты дворца и после — сада, который за прошедшие годы должен был бы одичать, но не одичал, а умер. Деревья, кусты, травы и цветы стояли, словно пеплом припорошенные. И стоило сделать шаг, этот пепел поднялся, закружился, зашептал, что не стоит спешить.
Что он помнит, каким все было в прежние времена.
И готов рассказать. Если, конечно, Чарльз задержится.
Чарльз прибавил шагу, подозревая, что если возьмет и задержится, то его тут и оставят. Прочие пепла то ли не видели, то ли силы воли хватало внимания не обращать. А он…
Он споткнулся, когда из пепла вылепилось лицо Августы.
— Чарли, — позвала она.
И Чарльз остановился.
Он прекрасно отдавал себе отчет, что этот пепельный призрак — не настоящая Августа. Что сестры здесь нет и быть не может, но все равно остановился.
Замер, вглядываясь в такое родное лицо.
— Чарли, ты уже уходишь? Не уходи, Чарли. Мне так плохо без тебя!
— А ну пошла отсюдова! — рявкнула Милли и тишину сада разорвал выстрел. — А ты не стой дураком, не видишь что ли, силу тянет.
Голова и вправду слегка закружилась. И потому, когда его подхватили под руку, Чарльз не стал возражать. Более того, рядом с этой женщиной он чувствовал себя в безопасности. Это было напрочь неправильно, ибо женщина должна ощущать себя в безопасности рядом с мужчиной.
Но вот…
Сад сменился дорогой.
Дома.
Снова площадь с ее туманами, которые сделались ярче, красочней. И теперь, пожалуй, Чарльз мог увидеть куда больше, чем прежде.
А он отвернулся.
И крики умирающих еще долго неслись в спину, пока не сменились мерзким шепотком:
— Это ты во всем виноват! — голос раздавался прямо в голове, такой холодный и строгий. — Ты был плохим братом, поэтому она ушла.
Кажется, Чарльз споткнулся, но упасть ему не позволили.
— Опять? — темные глаза Милли смотрели серьезно. — Эдди позвать?
— Не надо! — голова еще не отошла от прошлого раза. — Просто… ругается.
— Что виноват?
— Ага. И… тебя?
— Ворчит, что мамаша Мо. Та меня вообще дьявольским отродьем называет, — сказала Милли доверительно. — Одного раза даже водой облила. Освященной.
— И как?
— Да никак… сказала, что слаба освятили, если мои бесы при мне остались.
— А…
— Эдди тоже поливала. Но не из ведра! — похоже данное обстоятельство оскорбляло Милисенту до глубины души. — Так что… этот голос по сравнению с мамашей Мо — ерунда сущая. Погоди, вот вернемся, она и тебя воспитает.
Если вернемся.
— Думаешь…
— Это вроде собаки, — Милисента поморщилась. — Я… не знаю. Тут вроде смотришь и что-то понимаешь, для чего оно. А что-то нет. Оно не живое. И не было живым никогда. Но стоит, чтоб те, кто тут живет, не разбегались. Обыкновенного человека заморочит. И не человека тоже. Но ослабло за столько времени.
И подтверждением ее слов стало эхо гнева, долетевшее до Чарльза.
Оно коснулось всех.
И утихло.
Потом город вдруг как-то взял и закончился. Пролетели мимо полуразвалившиеся лачуги, вид которых больше не вызывал удивления, и лошади, почуяв близость свободы, сами прибавили шаг.
Степь встретила седой травой, на которую уже ложились тени. Привстав на стременах, Чарльз обернулся. Сердце давило и что-то дурное, подхваченное там, в городе, шептало, что стоит бы вернуться. Это же удивительное место.
Его нужно изучить.
Тщательно.
И сокровища опять же. Разве можно бросать сокровища?
Чарльз отряхнулся, сбрасывая липкие цепи чужой воли. Нет уж. Он даже не был уверен, покажет ли кому-нибудь сделанный слепок. Слишком уж… опасно.
Для тех, кто придет сюда.
Хотя все одно придут.
Остаток дня — а солнце клонилось к закату слишком уж стремительно, ушел на то, чтобы отойти от проклятого города как можно дальше. И лишь когда тот вовсе исчез, растворился в сумраке, дышать стало легче. Чарльз и дышал.
Сидел, глядел на пламя, уже почти привыкнув к цвету его, и дышал.
Ночью. Сыростью. И терпкими запахами трав. Конским потом. Собственным. Другими запахами, которые стремился разобрать, разложить на части, выискивая средь них те, особенные, которые привязывали его к яви. Стоило прикрыть глаза, и перед ними вставали белесые, словно костяные, стены города.
— Не открывается, — пожаловалась Милисента.
На траву упало одеяло, на него — пурпурный плащ из ткани тонкой и блестящей, весьма похожей на шелк. Матушка бы оценила.
…а ведь это тоже доказательство.
И надо попросить. Ему отдадут. Зачем им с Эдди плащ? А золото? Золото Чарльз тоже выкупит. По хорошей цене.
— Если оно вообще должно открываться.
Золото лежало кучей.
Милисента выгребла из карманов кольца и перстни, какие-то спутанные цепочки, которые завязались блестящими узлами. И в этих узлах поблескивали глаза драгоценных камней. Упало змеею тяжелое ожерелье. Покатились, но были остановлены Эдди широкие браслеты.
Милли же потрясла невзрачного вида коробку. Внутри определенно что-то было.
— Забавно, если окажется, что там любимая детская погремушка, — проворчала она и повернулась к сиу. — Так что тут это… символы власти?
Она подняла перстень, украшенный крупным синим камнем. Если это сапфир, то воистину огромный. Камень в сумерках казался почти черным.
Сиу молча протянула кусок мяса. А вот к деревяшке притрагиваться не стала. И Чарльз решил, что это разумно. В конце концов, кто их эти древние и проклятые клады знает.
А вот золото…
Вернуться домой. Описать. Открыть музей… многие ведь создают собственные музеи, так чем он хуже? Экспозиция… золотые сокровища Проклятого города.
Или лучше Тайного?
Боги, какая пошлость. Матушка так и скажет.
— Голова болит, — пожаловался Эдди. — Будто кто-то по макушке кулаком бухает.
И Чарльз снова согласился.
Бухает.
От этого буханья там, внутри, становится жарко. И еще мутит.
— Красивенько, да? — Милисента вытащила ожерелье, представлявшее переплетенных между собой змей. Чешуей их были драгоценные камни, подобранные сложным узором. И змеи казались живыми.
— Я… лягу, — Эдди поморщился и руку к носу прижал. А затем уставился на ладонь, которая окрасилась алым.
Алым-алым.
Нарядным.
И у Чарльза такая же. И… кажется, голова кружится. А еще бухает изнутри. Это потому что мысли ломятся. Мыслям тоже нужна свобода. Наверное, если разбить голову, то они выйдут наружу. И станет хорошо. Бухать точно перестанет.
Чарльз огляделся, пытаясь найти хоть что-то, о что можно было бы разбить голову.
Но…
Камень!
Точно.
Вон, торчит из седой травы, манит. Если подойти…
— Эй, ты куда? — голос Милли донесся издали.
Куда, куда… какое ей дело? Обычная девица слишком вольного воспитания. И не ей мешаться. Не ей мешать. Чарльз поднялся и сделал шаг.
Второй.
Его схватили за руку, и это прикосновение вызвало такую нечеловеческую ярость, которой Чарльз никогда-то прежде не испытывал. Он обернулся, оскалился…
И рухнул в траву.
— Вот же… — донеслось сверху. — Этак он живым и не доедет, если все время по голове бить. Хотя… мозгов там явно немного.
Это было обидно.
Графчика я тянула до лагеря сама. За ноги. Но мордой к верху. Я ж не совсем злая, я так… а шустрый, главное, какой! Только отвернулась на мгновенье, а он уже по степи несется, что твой олень, да к городу. На силу догнала.
И не остановить собиралась, а спросить, чего это он вдруг.
А он как повернулся, глянул, прям сердце в пятки ухнуло, и еще оскалился по-звериному. Правда, больше ничего не успел, потому как камень ему прилетел.
Прямо в лоб.
Вот графчик моргнул, стало быть, от столкновения этого, и рухнул, где стоял. А я еще подумала, что этак мы его точно живым до цели не довезем. Но камень подняла.
Камни правильные на дороге не валяются.
— Спасибо! — крикнула я сиу, которая стояла с ремнем наготове, и с камнем, в него вложенным. Ну это, думаю, если бы первого мало было.
Сиу кивнула.
И села.
А я… я склонилась над графчиком. Ишь ты какой… обиженный. Губы скривил. Шевелит. Но зато живой. А голова… глядишь, дурь всякая из нее выбьется, то всем полегчает.
Я поглядела туда, где чувствовался город.
Зовет.
И меня тоже. Если сосредоточиться, если прислушаться, то будто песню кто-то поет. Заунывную. И ласковую. И зовет тоже.
Нет уж.
Не надо меня звать. Выбрались и слава богам. Ну или одному. Тут я не решила еще, кто прав, мамаша Мо с ее верой, наш пастор, которого она полагала еретиком и порождением ада, причем тут я местами готова была согласиться, или же «Большая энциклопедия верований и суеверий».
В общем, всем.
Я подхватила Чарли за ноги.
Оглянулась. Неужто Эдди не поможет? Но тот сидел неподвижно, вперившись взглядом в огонь, и только чутка покачивался. Что бы с ним не происходило… в общем, побежать ему не позволят. За плечами Эдди я различила знакомую тень.
Ну… ему голову не расколют. Надеюсь. У братца она на диво крепкая.
— Что ж вы такие-то… — я потащила Чарли по траве. А тяжеленный! И главное с виду тощий, прям совсем никакой солидности. Откудова вес, спрашивается? В кости что ли ушло? Или, может, у него там, внутрях, магия, которая тоже тяжелая?
Подумалось даже, что ничего-то с ним подле лагеря не станется. И сиу присмотрят, раз уж вовсе они за нами приглядывать взялись. Ночи ныне теплые.
Почти.
И вообще я не обязана всяких там слишком шустрых и головою удареных таскать. Однако и бросить совесть не позволила.
Дотянула.
И даже к костру подкатила, а после в приступе заботы — может, права матушка, и с возрастом у женщин появляется это самое желание, кого-нибудь узаботить — одеяльце наверх кинула. Еще бы и по волосам погладила, но тут уже сама поняла, что чересчур.
Руки убрала.
Вернулась к Эдди.
Братец, кажется, не заметил. Он сидел, вперившись взглядом в пламя, перебирая пальцами костяную свою дудку. Из носа текла кровь, капала на одеяло.
— Он никуда не уйдет, — сказала я сиу и прислонилась к плечу Эдди. — Но… ты знаешь, что с ним?
— Он видит.
Это была не та, что всегда говорила с нами. Другая.
— Присядешь? — спросила я, не оборачиваясь. — Неудобно говорить с тем, кто стоит сзади.
— Не обязательно говорить.
— Город зовет, — плач, еще недавно раздававшийся где-то там, далеко, вдруг окреп. И теперь я слышала его ясно. И могла бы разобрать причитания. Если бы захотела.
Но я категорически не хотела.
— Зовет, — после недолгого молчания согласилась сиу. И выступила-таки из тени, чтобы опуститься на траву. Она была… она была точно такой же, как та, другая. Разве что узор на лице несколько отличался. И косы были заплетены иначе. А так… высокая, тощая.
Нечеловеческая.
И ходит босиком. Пальцы на ногах у нее длинные.
— Ты не любишь нас. Людей, — сказала я, чтобы хоть как-то заглушить назойливое хныканье, которое то стихало, давая надежду на тишину, то взрывалось в голове.
— Вы любите сиу?
— Нет. Не знаю. Я раньше не встречала никого из вашего народа.
У нее темные глаза, цвета старого дерева. И взгляд она не отводит. И… она молода. Много моложе той, другой. Откуда я это знаю?
Не знаю. Но знаю. Ерунда какая.
— Ты ее дочь?
— Великая мать редко кому из нас дает возможность дважды испытать себя.
— Стало быть нет. Вы… похожи. Наверное, это потому что вы другие.
— Вы тоже похожи.
— Ты хорошо знаешь язык, — не представляю, о чем вообще говорить с существом, которое не отказалось бы при случае перерезать тебе глотку.
— Звенящий поток, — сиу коснулась своего лба.
— Милисента.
— Что это значит?
— Понятия не имею, — признаваться в таком было стыдно. — У нас имена редко имеют значение. Есть, конечно, и такие… у нас в городе как-то появилась вдова. Ее звали Добродетель.
— И как?
— Вскоре она купила веселый дом. Она была состоятельной вдовой. А стала еще более состоятельной.
Сиу фыркнула. Смеется?
— Если мне придется убить тебя, — сказала она после, — я сделаю это быстро.
— Спасибо.
Пожалуй, за такое стоило бы поблагодарить. Я повернулась к Эдди. Ничего не изменилось. Сидит и смотрит. В глазах его плещутся отсветы пламени, и глядеть на них жутковато, да и сам он тоже страшен. Хотя кровь больше не идет.
— Почему они… — я щелкнула, пытаясь поймать нужное слово. — Чарльз маг и настоящий, в отличие от меня. Но он вот побежал. И ушел бы, если бы ты не остановила. Это ведь ты?
Она чуть склонила голову.
— Спасибо. Не то, чтобы я как-то была к нему привязана, но… все-таки клиент. Да и не думаю, что сейчас стоит приближаться к городу.
— Они слабы.
— А вы сильны?
— Сильнее людей. Великая мать дарует свое благословение дочерям. И редко кто из нашей крови поддается зову мертвых. Иначе мы бы… — она вытащила из волос тонкую длинную кость. — Мы умеем повелевать. Не говорить. Тот, кто связан кровью, слышит. И будет услышан. Он ценен. Продай.
— Эдди?
Вот родного брата мне продать еще не предлагали.
— Я возьму его мужем, — сказала сиу. — У меня есть дом. Хороший. Есть шкуры. Мягкие.
— Поздравляю. Но… понимаешь… — я мысленно прокляла себя, что вообще этот разговор затеяла. — У нас так не принято. Мужчина сам выбирает женщину, с которой хочет… жить.
Сиу чуть склонила голову.
И смотрит с любопытством.
— И это он приводит жену в свой дом. Содержит ее. Заботится. Во всяком случае, так положено. Но иногда не выходит.
И сказала бы хоть что-нибудь.
— Мой брат, он… он вообще другой крови!
Сиу слегка пожала плечами.
— Главное, сильной.
— И не имеет значения, какой? — а это уже, чую, может быть интересно.
— Если Сердце вернется, то нет. У нас мало мужчин. Очень. Они уходят. И редко возвращаются. Они ищут славы и крови. Злые совсем, — пожаловалась сиу.
— Наши тоже далеко не все добры.
Кажется, разговор сворачивал на ту самую тему, которая способна была объединить женщин. Даже матушка моя при всей своей воспитанности порой снисходила до вечерних бесед с мамашей Мо. Ну, о том, что мужики — сволочи.
Почти все.
— Выбрать сложно. Правильно выбрать.
Едва слышный вздох потревожил пламя. Кажется, у сиу была схожая проблема. И не то, чтобы я от этого вдруг прониклась к ней доверием. Скорее уж давно хотелось поговорить, но с кем? Не с Эдди же.
Сидит.
И пялится в пламя. И живой. Я слышу, что живой. А городу не отдам.
— У нас там, — я мотнула головой в степь. — Особо и выбрать не из кого. Край мира, считай. Или охотники, или ковбои, которые тоже уходят. А возвращаются через раз. Еще есть игроки. И те, которые без бутылки себя не помнят. Отребье всякое. Искатели удачи. Нет, бывают и нормальные… тот же Доусон. Приехал с Востока, с сыновьями. Землю прикупил. Серьезный. Матушка ему моя нравится.
Сиу слушала превнимательно, а по лицу ее нельзя было понять, что она думает о моих вот откровениях.
— Но таких мало. И на кой я им сдалась? Папашу моего помнят. Матушка… она тоже без родни, а это вот… ну… нехорошо, — подобрала я правильное слово. — Эдди опять же. Его боятся. Уважают. Но жениться на мне? Настолько дурных нет.
Где-то в траве застрекотал сверчок. И голос его успокоил.
— Братец мой носится с мыслью, что отправит меня на Восток. Там города. И людей больше. Цивилизация. Он думает, что я там найду себе мужа. И заживу с ним счастливо.
— А ты?
Хороший вопрос.
— Не знаю. Я… понимаешь, до недавнего времени эти планы — они только планами и были, — я протянула руки к огню. — А почему на костях? И что за кости такие, которые всю ночь горят и не сгорают?
— Старых зверей, — ответила сиу, усаживаясь на скрещенные ноги. Она вытащила из сумки горсточку сушеных ягод, которые протянула мне. — Там, в горах, много таких. Хорошо горят.
Это я вижу.
И тепло идет. Не совсем такое, как от нормального пламени, но идет же. Хорошо. Вдруг похолодало. И главное, что холод этот накатил волной. Будто ветром зимним пахнуло, выдув остатки тепла. Завозился на своем одеяле графчик, скручиваясь клубком. Эдди лишь покачнулся.
И руку поднял, будто желая костер накрыть, но не удержал. Рука упала, а брат слегка наклонился.
— Может, его положить? — спросила я у сиу.
— Не стоит. Он сильный, — та осторожно потрогала руку. — И теплый. Хорошо зимой, когда муж теплый.
Я подумала и согласилась. В нашем доме зимой вечно сквозило. Казалось, сколько дров в камины не кидай, старые стены тепло не удержат.
С мужем спать, наверное, всяк удобнее, чем с грелкой.
Хотя… матушка говорила, что на Востоке муж и жена в отдельных комнатах спят. И тогда в чем вообще смысл-то? То есть, я, конечно, знала, в чем. Благо, Беттины шлюшки были девушками веселыми, общительными и охотно делились знанием.
Теоретическим.
О практическом не заикались даже, полагаю, из-за Эдди.
— Не уверена, что вообще найду мужчину, с которым… который… на востоке ведь все иначе, — я поежилась и пересела ближе к огню. — Ты… не бывала ведь?
Сиу покачала головой.
— И я нет. Но к нам доходят модные журналы. Старые, конечно. Новые дорого стоят, а если старые и по случаю… Эдди всегда подбирает для матушки, ну, когда возможность выпадает. Ей нравится читать о модах и вообще. Не важно.
Я помолчала.
— Что для вас важно? Для женщины?
— Не понимаю?
— Ну… скажем… там, на Востоке, нужно, чтобы девушка была скромной, — я загнула палец. — Миловидной. Воспитанной. Чтобы умела вести дом. Мама так говорила, а еще, что я к этому не способна. Скромной меня, подозреваю, тоже не назовут. Миловидной? Даже тут меня миловидной не считают. Вот и выходит, что там я… ну… не только чужая, но и не самый лучший выбор.30f6fc
— Я умею охотится, — сказала сиу, тоже палец загнув. — Я могу бежать по следу оленя два дня.
— Много.
Она кивнула не без гордости.
— Я убила медведя. Освежевала его. И ела сырую печень.
Мне подумалось, что на Востоке у нее было бы еще меньше шансов, чем у меня.
— Я ходила по ледяным камням и собирала кости. Я подняла два пера, и теперь могу повелевать мертвецами.
Определенно.
— Я получила память своей матери и ее матери, и матери ее матери. Это тоже много.
И совершенно не понятно.
— Я хорошая… — она чуть замолчала. — Невеста? У нас нет такого слова.
— Почему?
— Моя сестра говорила, что мы разные. Вы, люди, выбираете себе пару на всю жизнь.
— Это она несколько преувеличила.
— Мы сходимся, чтобы зачать дитя. А для этого не нужны лишние слова.
— А потом? Ну, когда получается?
— Мужчина уходит. Нашего рода. Раньше… Великая мать говорила. Были рощи. В них приходили женщины, которые желали зачать. И мужчины тоже, которые хотели оставить семя. Но это давно. У меня нет той памяти. Сейчас сиу стало меньше. Много.
Она подняла руку, словно желая схватить что-то невидимое.
— Мы живем в большой роще. В горах. Есть еще несколько. Но это все, что осталось. И мужчины редко приходят. Мы ищем других. Великая мать помогает. Помогала.
Звенящий поток смолкла.
— Если не вернуть сердце, получается… вас…
Я запнулась. Как-то даже моего чувства такта хватает, чтобы понять: не стоит задавать подобных вопросов.
— Не станет. Да. Думаю. И думаю, что моя сестра не сама ушла.
— Твоя сестра — это… ее дочь? — я указала в темноту, которая скрывала других сиу. И готова поклясться, что весь наш разговор слушали.
— Мы смешали кровь с кровью первого убитого нами врага. И разделили ее пополам, — Звенящий поток обняла себя.
— Холодно? Садись ближе. Если вдвоем, то теплее.
— Ты слабая.
— Есть такое, — я согласилась. — И медведей не убивала.
— А не медведей?
— Случалось. Эдди… брал на охоту. Всякую. Не хотел сперва, но потом понял, что все одно пойду, а с ним если, то спокойнее. Мы ловим людей. В основном. Нет, можем и за другую работу взяться, но другой нет. А вот подонки всякие в Последний путь валом валят, думают, что если здесь край мира, то никто до них и не дотянется.
Она подвинулась ближе. Как-то так, незаметно. От сиу пахло почему-то древесной смолой и еще мокрым камнем. Я подняла одеяло, которым укрывалась:
— Залезай. Вдвоем… не так неспокойно.