Глава 28 В которой ведутся задушевные беседы на сложные темы

Глава 28 В которой ведутся задушевные беседы на сложные темы

Горел костер.

На сей раз нормальный, потому как рядом с хижиной, которая умудрилась вырасти посреди прерии, обнаружилась поленница и почти полная.

Так что костер горел. Рыжие всполохи ложились на лица, и лица эти больше не гляделись масками.

Устали.

Я вот зверски устала. И потому молчу. Сижу, кручу колечко на пальце… надо же, у него и колечко нашлось. Я бы взяла и из тех, которые прибрала от древнего зла, потому как от зла тоже польза в хозяйстве быть должна. Но Чарли воспротивился.

Мол, не дело это, чтобы графская невеста и всякое там носила.

Кольцо снял. С мизинчика. Мне от аккурат в пору пришлось. Глаза у Эдди так и блеснули, и я тайком ему кулак показала. Говоря по правде, до сих пор сомневаюсь, что вся эта затея — не его придумка. Может, не так все плохо, как он рассказывает.

Я бы может и спросила. Но… устала.

Еще там, в догорающей закатным огнем прерии устала. И молча приняла кольцо, так же молча надев на палец Чарли одно из тех, древних, в которых не чуяла зла, да и вовсе силы.

А потом появилась сиу, будто только и ждала, когда мы кольцами обменяемся.

Глянула на нас.

Рукой махнула и сказала:

— Едем. До убежища недалеко.

Оно и вправду недалеко. И странно даже, как не увидели мы эту хижину, что встала посеред прерии. Темные стены, укрепленные камнями, черная крыша. Те же травы. Навес для дров и колодец, сложенный из камней. Вода в колодце была темной и пахла тиной, но лошади пили ее жадно, люди тоже не брезговали. Я вот пила, пока не решила, что еще глоток и лопну.

Чарли…

Жених.

Надо же, у меня и жених. Что бы матушка сказала? Известно, что… что мы с Эдди вовсе страх потеряли, над живым человеком изгаляться. И велела бы кольцо вернуть.

Может, и правильно?

Я покосилась на Чарльза и неожиданно встретилась взглядом. Хотела было отвернуться, но тогда бы получилось, что я ему или глазки строю, или вовсе тайком подглядываю. Вот и… сидим.

Пялимся друг на дружку.

Хороший он.

И сестру любит. Небось, кроме Эдди я не знаю таких, которые бы за своей сестрой да на край света поперлись. И оттого ноет сердце, дергается. Хочется сказать, что все-то у него получится.

Обязательно.

Эдди поможет.

И… и доберемся мы до того города. А потом и домой. И там уже я верну перстень. Попрощаюсь. Пожелаю чего-нибудь этакого, вежливого…

— Я чувствую, что пылью пропитался до костей, — тихо произнес Чарли, подсаживаясь чуть ближе. Не настолько, чтобы вывести Эдди из задумчивости, хотя… видит он все распрекрасно.

И верно думает, что от невесты до жены путь недолгий.

Да только… он ведь граф.

А я?

Проклятая кровь давно сгинувшей цивилизации? Охотница за головами? Магиня-недоучка… и вообще… я себя в зеркале видела. Какая из меня графиня?

— Это пройдет. Оно так всегда, — наверное, следовало поговорить о чем-то ином.

Рассказать, к примеру, о том, что вчера узнала. Это ведь важно. Очень важно. А я про пыль.

— Я. когда возвращаюсь, то пару часов в ванной лежу. Мамаша Мо ругается. А потом приходит и помогает от пыли отскоблиться.

И опять что-то не то ляпнула. Небось, на Востоке девицы не запыливаются до такой степени, что им посторонняя помощь нужна.

Они, если и выходят из дому, то в парк. А в парке какая пыль? Еще знаю, что там зонтики носят. Не в парке, на востоке. От солнца. А мне уже, наверное, поздно. Шкура у меня потемнела и задубела, никакой зонтик не поможет.

— А это вообще реально? — поинтересовался Чарли. — Мне кажется, что я с ней настолько сроднился, что вовек теперь не избавлюсь. И опять обгорел.

— Это есть.

— Матушка моя пришла бы в ужас.

— Моя тоже, — стало приятно, что есть у нас с ним что-то общее.

— Как она вообще тебя отпускает? — он подвинулся еще ближе. Оно, конечно, удобнее, чем орать через костер, да только стало вдруг… жарко?

Или неуютно?

Или наоборот? Если… если он жених, то это вполне прилично, рядом сидеть?

— Не знаю, — я покосилась на графа. И вправду запыленный. И облезлый. И смешной вместе с тем, но глядит так, серьезно. — Наверное, я всегда была такой. Дикой. Мамаша Мо говорит, что драть меня надо было. А мама всегда жалела. Она хорошая.

— Всецело с этом согласен.

— Ей бы нормальную дочку, такую, которую нарядить можно. А я… сколько себя помню, мне вне дома было легче, чем в нем. Она пыталась. Честно. Платья шила. Прически делала. Только… ты же видишь, что ни делай, а все одно… бесполезно.

— Почему?

— Издеваешься?

Не похоже. И взгляд такой… такой… нет уж, хотелось бы верить, да правду я знаю. Я не наивная дурочка, которая только и живет, что надеждою на любовь.

Где я и где любовь?

То-то и оно.

— Ты очень необычная девушка, Милисента, — Чарли протянул руки к огню. — Признаюсь… ты пугаешь. Не в том смысле, что ты ужасна. Но я привык к другим.

Охотно верю.

И впервые, пожалуй, мне захотелось стать этой другой! Чтобы как в журнале, чтобы… кожа белая и волосы ровные, куделечками уложенные. Чтобы бантик и шляпка, и платье в полосочку. Или вот в цветочки.

Перчаточки.

Зонтик.

Раньше там, в сарае, на танцах, я представляла себе, как однажды они все увидят, что Милисента Годдард тоже красивая! Но теперь… теперь мне страстно мучительно захотелось стать красивой.

Как они.

— Я привык, что женщины милы и беспомощны. Что о них нужно заботиться. Оберегать. Защищать.

Ага, а у меня револьвер есть. И даже два.

Я сама защититься могу. И он об этом знает.

— Что они подобны оранжерейным цветам…

— А я — репейник?

Получилось как-то… зло, что ли?

— Нет, скорее уж… знаешь, они бы просто не выжили здесь, — ему явно стало неловко. И мне тоже, потому как могла бы и промолчать. В конце концов, Чарли не виноват, что я такая, какая есть.

И никто не виноват.

И… не поеду я на Восток.

Во всяком случае, мужа искать, потому что ничего хорошего из этого не выйдет. Останусь… до двадцати одного не так и долго. А там заберу деньжата, завещанные Великим змеем и… я всегда хотела поглядеть на море.

— Ты видел море? — спросила я, прежде чем он сказал бы что-то, что напрочь бы все испортило.

Например, что я тоже красивая.

По-своему.

Мне это уже говорили, и я четко научилась понимать, что в этом вот «по-своему» ничего хорошего нет. Что оно вроде как извинение, мол, мы знаем правду, но говорить ее невежливо.

— Видел, — сказал Чарльз, выдохнув с облегчением.

Может, конечно, он и не собирался.

Может, графья врут лучше обычных людей, и я бы даже не почуяла неладного. Может… но лучше уже о море.

Поеду.

Поселюсь на берегу. Буду выходить по утрам и любоваться. А в обедать стану на веранде, чтобы море видеть. И завтракать. И ужинать тоже.

Матушке море понравится.

Нет, она, конечно, станет говорить про мужа и детей, про то, что в них счастье… может и так. А если нет? Если вдруг муж… найти-то его найду. Я ведь одаренная, а это… только как он будет ко мне относиться? То-то и оно.

Что-то не те нынче мысли.

И вообще запуталось.

— Какое оно?

— Разное, — чуть подумав, сказал Чарльз. — У нас дом на побережье. Августа в детстве болела, и ей порекомендовали морской воздух. Чтобы окрепла. Вот и прикупили по случаю.

Я тихо вздохнула.

Я росла на диво здоровым ребенком. Если верить матушке, то и бегала-то босиком до самой зимы. И зимой бегала. А если и случалось простывать, то мамаша Мо живо изгоняла бесов болезни горячим молоком, в котором распускала медвежий жир и мед.

То еще пойло.

Вспомню — вздрогну, не диво, что болеть опасалась. Небось, если бы ту самую Августу тоже так лечили, то и дом покупать не пришлось бы.

— Потом просто приезжали на лето. Я любил это место. Там тихо. Спокойно. И море… море иногда синее-синее. Яркое. А иногда серое. Или сизое. Зеленым еще бывает. Так сразу и не скажешь, сколько в нем цветов. Августа рисовала акварели…

В сердце кольнула ревность. К акварелям. К этой вот Августе, которая могла просто выйти из дома и их рисовать. А я… я рисовала веткой на песке, может, тоже неплохо получалось бы. Или кому я вру. У меня руки не под акварели растут.

Вот пристрелить кого — это да.

Акварели же…

— Потом как-то получилось так, что ездить стало некогда. Мама с Августой еще наведывались, но тоже… она ведь подросла. И нужно было в свет выводить. Значит, далеко и надолго не уедешь.

Мне бы их проблемы.

— Я бы хотел показать тебе этот дом, — сказал вдруг Чарльз. — И был бы рад, если бы ты с Эдди наведались. И твоя матушка. Моя, думаю, была бы рада таким гостям.

Это он зря так. Неосмотрительно. Он к нам уже привык. А вот матушка его — леди. Да и… моей будет неудобно, потому как, может, в зубах мы с Эдди за столом и не ковыряемся, но все равно не образцы для подражания.

Я тихо вздохнула.

И повисла пауза. Неудобная такая. Было слышно, как потрескивают дрова в костре, как похрапывают, переступая с ноги на ногу кони, и даже как где-то там, в траве, что-то то ли шелестит, то ли вздыхает.

— Я, наверное, опять глупость спрошу, но… где мы вообще находимся? — Чарли надоело первому. И правильно, если долго молчать, этак и треснуть можно с натуги.

— По ту сторону гор, — сказала я очевидную вещь.

— Это я понял, но тебе это все не кажется странным?

— Что именно?

Слишком много тут всего странного, чтобы вот так взять и выделить что-то одно.

— Место это, — терпеливо объяснил Чарли. — Смотри, тут ведь, если не ошибусь, никого нет? Тогда для чего хижина эта? Кто ее поставил? Кто за ней приглядывает? Дрова вот, колодец… они с защитой. Дрова не вымокнут, а к колодцу вывели водяную жилу и закрепили. И думаю, что время от времени заклятье восстанавливают.

— Верно, — прогудел Эдди, выходя из полудремы. — Это станция.

— Станция?!

— Я ж говорил, в город Мастеров так просто не попасть, — братец пожал плечами. — Здесь я не бывал, обычно сажусь по ту сторону… у них свои пути, но похоже. Я ведь не ошибся?

— Нет, — отозвалась сиу.

— И когда поезд?

— Поезд?! — мы с Чарли переглянулись.

Нет, братцу я верю. Он шутить не станет, но… откуда здесь поезд? Прерия кругом. Трава. И ни следа железной дороги. Уж ее-то я бы не пропустила.

— Увидите, — усмехнулся Эдди. — Это ж город Мастеров. Вот мастера… и мастерят.

Ночь прошла.

Почему-то Чарльз долго не мог заснуть. В голову лезло всякое, ненужное.

И кольцо на пальце мешало.

Как он вообще… Эдди с тем же успехом мог представить сестру собственною невестой. Хотя… нет, не стоило соглашаться. Теперь Чарльз чувствует себя подлецом.

Он еще ничего не сделал, но все равно чувствует.

Превентивно.

И за тот разговор тошно, будто… он ведь не лгал. Никогда никому не лгал, чем несказанно гордился. А получилось, что правда его тоже не особо нужна-то.

Когда лежать стало невыносимо, Чарльз сел.

Холодно.

Странное дело. Днем прерии нагреваются так, что дышать-то нечем, кажется, вот-вот и полыхнешь жаром. А ночью вот холод такой, что зуб на зуб не попадает.

Эдди сидел у костра, куда добросил поленце.

— Спит?

— Милли? Да, спит. А эти не знаю. Наверное. Но не факт, — Эдди подвинулся. — Садись.

Отказываться Чарльз не стал.

— Я и вправду буду рад вас видеть. Там, на Востоке. На побережье. Море красивое. И лодка есть. Можно выходить. А если нанять кого из рыбаков, то можно и на рыбалку.

Эдди хмыкнул. А затем спросил тихо:

— Ничего не выйдет, верно?

— В смысле? — сердце похолодело.

— Ну, с Милли… она там не приживется. Я дурак был, что полез, — он покачал тяжелой головой. И теперь в полутьме человеческого в чертах его лица было, пожалуй, больше, чем когда либо. — Она там будет, как я тут.

— Не обязательно… — врать было непривычно.

Более того ложь эта застряла поперек горла, и Чарльз поморщился.

— Вежливый? — уточнил Эдди.

— Стараюсь, но… понимаешь, с одной стороны найти мужа твоей сестре будет не так и сложно. Дар у нее яркий. Признаться, я никогда-то прежде не встречал настолько активный развитый дар у женщины. И детям он передастся.

Чарльз потрогал карман, в котором скрывался футляр с камнем. По-хорошему следовало бы вернуться. Просмотреть записи Сассекса. Оценить.

Хотя… если там действительно метод, который…

…магов в поселении хватало, пожалуй, было их больше, чем где бы то ни было. Следовательно, метод работает. Да и врать Змею нужды не было. Следовательно, в камне сокрыта информация, способная раз и навсегда изменить мир. И от осознания этого становится не по себе.

Чарльз должен вернуться.

На Восток.

В цивилизацию. Добиться аудиенции. Передать записи. И уже потом искать Августу, тем паче, что ей и вправду вряд ли что-то угрожает. Во всяком случае, пока Чарльз жив.

Долг…

…может статься, что он погибнет. И как тогда? С камнем? С этим вот знанием?

С Августой.

— Счастлива она не будет, — Эдди поворочал остывающие угли. — Муж, конечно, если он не совсем без мозгов попадется, но без мозгов нам не нужно, постарается вести себя прилично. Но все одно… когда отец забрал меня из племени, я думал, что быстро докажу им, кто главный.

— Людям?

— Да. Они ведь слабее орков. А я, пусть для племени и не был сильным, но среди людей и тогда выделялся. Я и умел многое. И ждал, что ко мне отнесутся с уважением.

— Не отнеслись?

— Нет. В первую же неделю подкараулили и закидали дерьмом. Издали. Знаешь, было обидно. Они смеялись, швыряли, а я… я пытался увернуться и кричал, что вызываю на бой.

— Дураков не нашлось?

— Точно. А когда я прошел по следу и… поговорил с одним из тех мальчишек, его родители пришли к отцу. Жаловаться. И не только одни. Потом пришел пастор. Судья. И все-то, кто был в городе и считался приличным обществом.

— Сочувствую.

— Кричали, что я дикарь. Что опасен. Что держать меня надо на цепи. Отец, к слову, послал их… в общем, не вышло разговора. Потом уже матушка водила меня в школу. И Милли тоже. Но ничего хорошего не получилось. Там… я вдруг терялся. Понимаешь, я мог прочитать следы даже на камнях. Умел говорить с духами. Видел сокрытое. Я охотился и жил в лесу сам, неделями, а в школе терялся. Все это казалось таким… таким неправильным. Меня пытались учить, говорили, а я не мог ответить. И застывал. И… даже розги не спасали. А розги наставник использовал частенько.

Чарльз вздохнул.

Похоже, в местных школах порядки мало отличались от тех, что были приняты в том весьма известном учебном заведении, в котором случилось учиться ему.

— Меня называли тупицей. Идиотом. Смеялись. И пакостили. Исподволь. Мелко. От этого становилось только хуже. Отец злился. И тоже кричал, что я его позорю. Что боги его прокляли. Может, конечно, был и прав, хотя не нами.

Эдди поймал на ладонь рыжую искру, которая почему-то не погасла, но заплясала, задрожала, разворачивая рыжие крылья.

— Я решил сбежать. Решил, что дорога не такая и дальняя. Через горы, а потом севернее, к лесам. Я знал, где обитает племя. И они бы приняли меня. Я так надеялся.

— Не получилось?

— Милли поняла. Сказала, что не я дурак, а они. А я буду дураком, если поверю им. И вообще в школе делать нечего, там одни уроды. Над ней тоже смеялись, но она уже умела постоять за себя. И за меня тоже.

— Вы… не очень похожи на брата и сестру.

— Знаю. Мне просто повезло.

Эдди подул и бабочка поднялась, заплясала над костром. (3303c)

— Иногда я вижу себя, того. И мне опять страшно. Я могу ударом кулака бизона уложить, а мне опять страшно. Понимаешь? И я не хочу для Милли такой жизни. Там… да, мужа ты найдешь. Это не так и сложно, если подумать. Но сумеешь ли ты сделать так, чтобы этот мужчина полюбил мою сестру?

Эдди поднялся.

Хорошо. Отвечать не понадобилось.