Глава 30 Поезда бывают разными
Глава 30 Поезда бывают разными
Поезд?
Мать его, поезд?
Здесь? Чарльз сперва решил, что ослышался. Или там недопонял. Но… поезд? Ладно, дело даже не в том, что он находится в самой, мать его, заднице мира, где взяться-то поезду неоткуда. Дело в том, что рельсы Чарльз бы заметил.
Определенно.
Он даже осмотрелся, на всякий случай. Вдруг бы рельсы все-таки наличествовали? Но нет, трава. Земля. И ни куска металла окрест.
В общем, рельс не было, а вот поезд имелся.
— Собираемся… — Эдди уже сложил нехитрые пожитки и седельные сумки перебросил через плечо. Лошади пританцовывали, а земля гудела все сильнее. И в звуке этом, низком, вибрирующем, не было ничего-то знакомого.
— Поезд? — переспросил Чарльз на всякий случай, и не без сожаления выпустил руку Милисенты, которую до сих пор держал.
Тотчас смутился.
Покосился на Эдди.
— Какой…
— Увидишь, — тот кривовато усмехнулся. — Помнишь, я говорил, что туда не так просто попасть? Так вот, теперь главное, чтобы нас взяли.
— Кто?
— А вон, — Эдди махнул рукой куда-то, где протянулась тончайшая нить горизонта. В этой нити слались темные дымы приближающегося… Чарльз так и не понял, чего именно.
— И вправду поезд, — Милисента закинула на плечо ружье и перчатки зарядные поправила. — Ох…
Она покосилась на Чарльза и выдавила:
— Очень удивительно.
И Чарльз с ней всецело согласился. Действительно, очень удивительно. Настолько, что просто ох…
— Это все ж таки станция, — Эдди все-таки снизошел до объяснений. — Лошадей держите, они этого не любят. Мой-то привычный, случалось уже.
Станция.
Поезд.
Посреди прерий, где из живого только падальщики. Но поезд. И станция. И… что он еще об этом мире не знает? Чарльз поглядел на Милисенту, та легонько пожала плечами: мол, сама поражена.
Или как-то так.
— На самом деле станций таких много, и поезд обходит их кругом, собирая тех, кто едет в город. Ну и высаживает тех, кто из города. Но тут мало кто… я обычно садился ближе к востоку. И добираться легче, и ехать ближе.
То, что именовалось поездом, подходило ближе и ближе. И теперь, окруженное клубами пара и дыма, гляделось огромным стальным чудовищем. До Чарльза донесся характерный запах раскаленного металла. И конь его, почуяв тоже, завизжал.
— Тише, — Чарльз покрепче стиснул повод. — Это просто такая штука…
…поезд, чтоб его.
Настоящий.
Один в один как тот, который доставил Чарльза в эту дыру. Или нет? Та же вытянутая морда паровоза, украшенная медными блямбами. Трубы. Огромные колеса. Пляшущие поршни. Дым. Пар. Почти невыносимая вонь, которой не бывает от угля. И чудовищное сооружение, выкладывающее рельсы прямо перед паровозом.
Чарльз моргнул, отчаянно надеясь, что ему примерещилось.
Но нет. Мелькали в воздухе суставчатые лапы, спеша уложить полотно, которое потом же собирали. И в этом движении было что-то донельзя завораживающее.
Поезд издал тонкий протяжный свист, от которого конь Чарльза встал на дыбы.
— А ну тихо, — Чарльз стукнул его по морде, а потом, подумав, накинул полог сна. И лошадь осоловело захлопала глазами.
Так оно и лучше.
Меж тем чудовищное порождение научной мысли стало замедляться. Оно вновь издало свист, пыхнуло паром и огнем. И стало видно, что в остальном-то ничем оно не отличалось от прочих поездов. За паровозом стоял вагон с углем, следом крепился другой, на котором высились стопки готовых рельс, кажется, сразу со шпалами, а уж далее крепились и другие.
— Ущипни меня, — тихо сказал Чарльз, и Эдди поспешил исполнить просьбу.
— Ай!
— Ты сам просил.
— Ущипнуть, а не вырывать кусок мяса, — Чарльз во все глаза разглядывал громадину, что остановилась в сотне шагов от хижины. Она отдыхала, распуская клубы пара. И судя по характерной вони, в воду добавляли какие-то зелья.
— Ладно, извини. А теперь, будь добр, держи невесту при себе. Оружие тоже.
— Я думал, что если мы здесь, то договоримся.
— Много думать вредно, — сказал Эдди и осклабился во всю ширь улыбки.
Наверное, пытался выглядеть дружелюбным. Чарльз лишь надеялся, что люди, которые шли навстречу, были знакомы с Эдди. Или хотя бы, что нервы у них крепкие. Не всякий человек способен выдержать такое проявление дружелюбия.
— Эдди! — воскликнул господин в высоком атласном цилиндре. С одной стороны цилиндр украшало алое перо. С другой — череп какой-то птицы, в глаза которой вставили камни, верно, для пущей выразительности.
— Итон, мать тебя в… — Эдди раскинул руки, будто намереваясь обнять гостя. Или правильней, хозяина? И тот благоразумно остановился.
Был он высок. А из-за цилиндра казался еще выше.
Сухопар.
Облачен в кожаный плащ, накинутый прямо поверх лонгдога. Плащ поблескивал металлическими чешуйками, которые складывались в весьма характерный узор. Щиты? Похоже на то.
— Давно не виделись, Эдди! — во рту Итона заманчиво сверкнул золотой зуб. — А ты нынче с приятелями?
— Моя сестра, — сказал Эдди. — С женихом.
— Сразу с женихом? А жених хороший? Мое вам почтение, леди, — Итон наклонился и цилиндр приподнял, обнаживши яркую лысину с выбитым на ней узором.
— Лучше не бывает, — сказала Милисента, а Чарльз взял ее под руку. На всякий случай.
— Лучше всегда бывает!
— Не слушай его, Милли. Итон у нас дважды женат.
— А так можно?! — искренне удивилась Милисента.
— Были бы деньги, — Итон вновь блеснул зубом. — У меня, дорогая, и на третью хватит… будешь жить в своем доме. Любить стану, баловать стану…
— Спасибо, воздержусь.
Как ни странно, Итон воспринял отказ спокойно.
— Сколько?
— Трое. Плюс лошади. Вы…
Эдди повернулся к сиу, но те покачали головой.
— Люди зло, — сказала Великая мать, и спорить с ней никто-то не решился.
— Отлично, цены знаешь. Деньги вперед.
За спиной Итона держались двое, спокойно, уверенно, но… полы плащей раздвинули так, чтобы были видны рукояти револьверов. К этой местной привычке выставлять оружие напоказ Чарльз почти привык. Что поделаешь. Места вокруг дикие.
Меж тем Эдди бросил кошель, который Итон поймал с легкостью. Не постеснялся развязать — то ли джентльменам на слово не верили, то ли с джентльменами на диких землях было сложно — и заглянуть внутрь.
— На охоту сходил? — поинтересовался он небрежно.
И рукой взмахнул.
— Лошадок отдайте. Грей позаботится. Не бойтесь, вернем в целости и сохранности. Сам знаешь, Эдди, у меня приличный поезд. И своим о правилах расскажи.
— Всенепременно.
— Так что с охотой?
— На чай пригласи, там и поговорим, — улыбка Эдди стала еще шире, хотя, казалось бы, это напрочь противоречило законам анатомии.
— Тогда заходи. Ты меня знаешь. Всегда рад почаевничать с хорошим человеком… третий вагон. Там твоя родня едет. Глядишь, не поссоритесь.
Итон поправил цилиндр, и синие камушки в птичьем черепе блеснули.
— А сестрица твоя пусть подумает. Мои жены меня любят…
На третьем вагоне сияла медная цифра, под которой обнаружилась пара скрещенных костей. Причем кости были самыми натуральными, бычьими, судя по размерам. Сходни скинул мрачный тип в сером плаще. Рук подавать не стал, как и в принципе здороваться. Да уж, над сервисом им определенно стоило поработать.
— От Чарли не отходи, — велел Эдди и, забравшись первым, подал руку. А Чарльз — сходни до земли не доставали — подхватил девушку.
Та только пискнула возмущенно.
— А что за правила? — уточнил Чарльз, забравшись в вагон. Пахло… пахло той алхимической смесью, которая рано или поздно пропитывает стены любой лаборатории.
Или конструкта.
Еще хлебом. Пирогами.
— Питаться будете? — мрачно поинтересовался тип.
— Будем. Обед когда?
Тип молча протянул руку, в которую Эдди вложил крупное золотое кольцо.
Вот ведь… а это же артефакт исчезнувшей цивилизации! Можно сказать, бесценное наследие. Но… с другой стороны, кто знает, сколько им еще ехать. Да и от нормальной еды Чарльз бы не отказался, ибо сушеное мясо, конечно, голод утоляло, но и только.
А в вагоне пахло чем-то донельзя сдобным.
Съестным.
И Милисента, втянув этот аромат, горестно вздохнула:
— Булочек хочу…
— Будут, леди, — тип закрыл дверь. — От тронемся и принесу. Еще суп рыбный, рыбка свежая, только утречком вот доставили. Пирог с олениной. И запеканка. Что будете?
Милисента ненадолго задумалась и решительно сказала:
— Все буду!
— От и ладно, — неизвестно чему обрадовался тип. — А то иные сядут и нос воротят… а кушать надо. И надо кушать хорошо.
С данным утверждением Чарльз был совершенно согласен.
— Правила простые, — Эдди подхватил их под руки и увлек куда-то по темному узкому коридору. — Стрелять, применять магию и вообще что-то, что может повредить поезду, нельзя. Бить морду можно, но если в процессе что-то повредится, то или плати…
— Или?
— Или высадят. За магию и стрельбу просто высадят. А места тут такие… в общем, сидите смирно. Ешьте. Отдыхайте. Если вдруг выйти куда, к нужнику, то, Милли, только с ним! Я серьезно!
Милисента кивнула и буркнула:
— А ты куда?
— Пойду, побеседую. Итон — мужик толковый. Ну… относительно других. И слышит многое. Если кто и в курсе, чего там в городе творится, то он. Только вы тут того…
— Не беспокойся, — заверил Чарльз.
— Я серьезно. Никакой магии. А то ведь…
Договорить он не успел, потому как поезд содрогнулся, что-то загудело, затрещало. Следом раздался протяжный скрежет, от которого заломило зубы. Потом последовал рывок, едва не сбивший с ног.
Тронулись.
Я сидела, смотрела в окно, на проплывавшую мимо пустыню, и жевала булочку. Признаться, именно сейчас я ощущала дивное умиротворение и была всецело довольна жизнью.
Даже счастлива.
Почти.
Абсолютности счастья несколько мешала унылая рожа Чарли, который и пустыней не любовался, и булочки брал двумя пальцами, с таким выражением, будто кому-то услугу оказывает. Ага. И чего, спрашивается? Отлично ж едем.
Всяко лучше, чем на лошади.
Не надо думать, что я совсем дикая. Я поезда видывала. И ездила даже. Правда, с лошадьми, потому как и надежнее оно, и дешевше, и других вагонов к нам не цепляют. Это уже в Чикентауне можно поглазеть на иные, и вагоны, и поезда. Эдди, помнится, еще тогда рассказывал, будто бы есть такие, в которых не солома на полу, а ковры лежат. И еще диваны имеются.
Я не поверила, думала, шутит. А оно вот как.
И вправду имеются.
Я даже пощупала диван, обитый красной кожей. Да, потертая, а местами и латаная, но ведь сам-то диван хорош, мягонький, упругонький, небось, отменным конским волосом набит, а не всякой дрянью. Я даже подпрыгнула пару раз.
Ковер тоже имеется. Правда, не понять, то ли красный, то ли бурый, но ведь лежит же ж!
А еще стол.
На столе еда. И высокие стаканы в серебряных подстаканниках. Чай крепкий, до черной густоты. Рыбный суп наваристый. Хлеб свежий. Булочки опять же. А этот вот кривится.
И шеей крутит.
И не понять, что ему не так. Глядеть на мрачного графчика надоело, и я опять в окно уставилась. Третий час уже идем. И пора бы Эдди вернуться. А он все не возвращается, оттого в душе появляется некоторое беспокойство.
Но я сижу.
Ем булочку. Уже сыта, но все равно ем. Оно никогда ведь не знаешь, когда опять случиться нормально поесть. За окном же… окна в вагоне тоже знатные. Со шторками. И можно закрыть, тогда становится сумрачно, или вот открыть.
В пустыню мы вошли час тому.
Сперва прерия полысела. Травы стало меньше, то тут, то там сквозь нее проглядывали проплешины бурой земли, которые разрастались, сливаясь одна с другой. И вот уже травы не стало вовсе, а земля почернела, будто спеклась. Ее разломили трещины. И сквозь них время от времени прорывались клубы пара.
Глядеть на это было до жути занятно.
А еще чувствовалось что-то такое, этакое, непонятное. И чем дальше ехали, тем сильнее чувствовалось. Будто кто под кожу муравьев пустил.
Поезд загудел и прибавил ходу.
А пустыня… я всегда-то думала, что пески, они желтые. Как на картинках в той книге, которую мне мамаша Мо совала, чтоб я прониклась и открыла душу истинной вере. Там, помнится, кто-то долго по пустыне ходил. Помню только, что очень эта мне пустыня понравилась.
Желтенькая. Чистенькая.
Так вот, ничего подобного. За окном простиралась сизо-черная гладь, на которой ветер рисовал узоры. Небо и то сделалось будто бы серым, блеклым.
Я поскребла стекло, убеждаясь, что оно толстое, надежное.
— Ты бывал в пустынях? — поинтересовалась у графчика, который-таки обратил на пустыню внимание и теперь сделался еще более мрачен.
— В таких — нет.
— А в каких бывал?
Матушка говорила, что человек вежливый и воспитанный сумеет увлечь другого приятной беседой.
— В нормальных. В нормальной. Служить как-то довелось. Там не то, чтобы пустыня. В саму пустыню не заглядывали, но вот рядом часть стояла.
И опять замолчал.
Мне что, каждое слово из него вытягивать? Графчик, кажется, понял, чем я недовольна и вздохнул.
— Если там был мертвый город, то я не знаю, как эти земли назвать. Разве ты не чувствуешь?
— Что именно?
Чувствовала я много чего. Полный желудок. Усталость легкую. Желание поспать. Ну и почесаться, хотя последнее сдерживала изо всех сил. Вона, как смотрит. Еще решит, будто я заразная.
— Тут все весьма индивидуально. Я ощущаю на себе взгляд. Такой, оценивающий.
— А мурашки под кожей считаются?
— Несомненно.
— Тогда чувствую, — сказала я и все-таки поскреблась. Осторожненько. — И отчего это?
— Это… скажем так, подобные ощущения я испытывал только в одном месте, — графчик подвигал челюстью, будто решаясь. — На острове Харт.
Ничего не поняла, но…
Ветер ударил в окно, сыпанул горсть мелкого то ли песка, то ли пепла. И я потребовала:
— Рассказывай.