Глава 31 В которой рассказывается страшная история одного острова
Глава 31 В которой рассказывается страшная история одного острова
Рассказывать.
Наверное, рассказать можно, хотя, конечно, матушка не одобрила бы. С молодыми девушками не говорят о вещах подобных. И те, другие, из прошлой жизни Чарльза, которая уже самому ему казалась ненастоящей, никогда бы не стали слушать.
А он не стал бы говорить.
— Это остров…
— Я поняла, — Милисента протянула булочку. — Ешь. А то мало ли, как оно потом.
И Чарльз взял. Он был сыт, пожалуй, даже более чем сыт, но, кажется, в этом «мало ли, как оно потом» и заключена вся местная мудрость.
— Когда-то он принадлежал человеку. Был куплен у орков в те времена, когда они полагали, что земли много. И продавали щедро.
— За бусы?
— И за бусы, и за топоры, и… не важно.
— Ну да…
Почему-то стало стыдно, хотя сам Чарльз к тем временам и сделкам отношения не имел.
— Главное, что он этот остров продал городу. А город устроил приют для трудных подростков. Потом там была лечебница для душевнобольных. Дом призрения… ну и кладбище, куда свозили бродяг и нищих. Потом хоронить стали больше. Жертвы эпидемий тифа и холеры, те, кто догорал от туберкулеза, младенцы, родившиеся мертвыми. Одно время и вовсе переселяли еще живых людей, силясь остановить очередную эпидемию.[1] Или тех, кому не место среди приличных граждан. Постепенно остров стал одним большим кладбищем, куда свозили всех неприкаянных мертвецов.
Она слушала внимательно.
Как сказку.
Только сказка вышла страшноватой.
— Нас отправили студентами, на практику, — Чарльз ненадолго замолчал, сам удивляясь тому, как давно это было. — Сам остров невелик. И нет там ничего жуткого. На первый взгляд. Напротив. Он зеленый. Яркий. Нарядный.
Паром тяжко пыхтит, но ползет по глади залива. И остров проглядывается где-то вдалеке полоской зелени. Сбившиеся на палубе студенты тычут друг друга, мол, видишь?
Видит.
— Там неплохо сохранились старые здания. Храм. И остатки корпусов больницы. Есть одичавший парк. Казармы, в которых нас разместили.
Чарльз не сразу понял, что не так.
Почему все вдруг замолчали. И отступили, будто разом схлынуло прежнее любопытство. Стало тихо-тихо. А потом вдруг навалилась тоска. Будто кто-то взял да содрал с души покровы, обнаживши самую суть. И в ней-то плеснул болью.
Чужой.
Это Чарльз понимал явственно. Он даже отдавал себе отчет, что испытываемые эмоции — наведенные. И знал, что нужно поднять щиты.
Все знали.
Им говорили об этом и не единожды. И всего-то нужно было, что протянуть руку к амулету, коснуться, активировать. А он стоял и дышал ртом, пытаясь справиться с этой чужой болью.
— Кто-то не выдержал первым. Я помню отчаянный крик. И… тот парень забрался на бортик, чтобы спрыгнуть…
— Утонул?
— Кто ж ему позволит-то? Мы с сопровождением шли. Вот наставник и включил глушилку. Это такой подавитель, вроде браслетов, хотя… жестче. Я помню навалившуюся тяжесть, а потом темноту. Очнулись мы ближе к вечеру, уже в казарме. Наставники ругались. Как они ругались…
— С душой? — уточнила Милисента.
— С нею. Нам долго выговаривали, что мы болваны, не способные следовать простейшей инструкции. Что еще одно подобное происшествие, и нас отправят домой с отметкой о непригодности к службе. Да и не только. Главное, что на казармах был установлен защитный контур. И снаружи, и изнутри. Плюс у каждого имелись собственные амулеты. И наставники проверяли их работу каждый день.
Чарльз дернул шеей.
— Мы оставили там двоих.
К счастью, Милисента на сей раз воздержалась от вопросов.
— Один… я его не слишком хорошо знал. Тихий парень. Из теоретиков. Потом говорили, что он подавал большие надежды. Он просто взял и повесился. В старом храме. Второй подорвался на собственном заклятье. Сотворил конструкт, как вот ты. Что-то очень простое. Он накачивал его силой. И смеялся. Накачивал и…
— А наставники?
— Не успели. Или… не захотели, — Чарльз повернулся к окну, за которым простирались пески. Темные. Напитанные эманацией смерти, пусть и не такой плотной, как там, на острове, но все же опасной.
— В каком смысле?
— Это… студенческая байка, что ли? — почему-то именно сейчас, должно быть из-за треклятых этих песков, говорить о подобных вещах было легко. — Правда, уже не уверен, что байка. Нестабильные маги опасны.
Милисента помрачнела.
— Сила влияет на рассудок. Не знаю, может… — Чарльз накрыл рукой камень. — Может, был прав Сассекс, и разгадка в том, как формируется мозг? Главное, что сила влияет на рассудок. Это основа основ. Есть даже теория, которая гласит, что у женщин дар не развивается именно потому, что они более разумны и сдержанны от природы. Вот сама их суть и противится магии. Мне это кажется несколько упрощенным, но что-то в этом есть. Так вот, не часто, но бывает такое, что дар, открываясь, губит своего хозяина.
— Ты же говорил другое! — возмутилась Милисента. — Что магия хозяину не навредит.
— А она и не вредит.
— Не понимаю.
— Тут… наверное, проще с примерам. В учебнике, помню, был описан случай, когда мальчик, только-только открывший в себе дар, решил, что может летать. Мысль эта настолько его захватила, что он оказался не способен удержаться и не попробовать. Сперва он спрыгнул с подоконника, потом с крыши родительского дома. Отделался переломом обеих ног и угодил в лечебницу, сперва обычную, а после для душевнобольных, ибо оказалось, что никто-то не в состоянии его переубедить. Он бредил мыслью о полете, не желая говорить ни о чем, кроме как о том, что превратиться в птицу. Другой ребенок решил, что его родители — вовсе не те, кто его воспитал. И что он был украден у настоящих, найти которых он мог, только избавившись от нынешних.
Чарльз прикусил язык.
Проклятье, об этом точно говорить не следует. И вспоминать, сколько шуму наделало это убийство. В парламенте вновь заговорили об ограничительном эдикте, обязательных проверках на одаренность и психиатрических экспертизах магов.
— Короче, они свихнулись, — подвела итог Милисента, явно не собираясь ни ужасаться, ни в обморок падать.
— Именно, — Чарльз выдохнул с некоторым облегчением. — Дар у них был. И яркий, выраженный, но разум подвел.
— И остров таких, скорбных разумом, помогает выявить? — она поежилась.
И Чарльз ощутил, как накатывает знакомая волна.
— Руку, — он протянул свою и Милисента молча вложила пальцы. — Закрой глаза. Представь, что тебя окружает стена.
— Эдди запретил магию.
— Направленную кнаружи. Эта же напротив, отсечет нас от внешнего воздействия.
Она пыталась, Чарльз видел. Но щиты, тем более под давлением, требуют не только сосредоточенности, но и отличного контроля.
— Сядь ко мне. Пожалуйста.
И вновь Милисента молча пересела. Она оказалась вдруг так близко, что Чарльз невольно смутился. И тотчас обругал себя: не сейчас. Что-то подсказывало, что та, первая волна, прошедшаяся по сердцу наждачкой, лишь начало.
А могли бы предупредить.
И словно отзываясь на мысли его, поезд загудел. А гудок сменился протяжным хриплым воем:
— Внимание! Темная буря на пути… внимание…
Что-то снаружи заскрежетало, и, отсекая остатки солнечного света, стекла накрыло стальными щитами. Чарльз вздохнул с облегчением. Если поезд и вправду ходит по этим пескам, то местные должны быть в курсе опасности. А стало быть, они бы и придумали, как от нее защититься.
Определенно.
— Где Эдди? — Милисента вскочила.
— Сядь. Не маленький. Позаботится. А я должен позаботиться о тебе. И себе. Маги куда более чувствительны к темным эманациям, чем обычные люди.
Он старался говорить громко и спокойно.
— Дыши. Давай, вдох и выдох.
— Я не собираюсь вешаться! — возмутилась Милисента и попыталась руку отобрать. Но Чарльз не позволил.
— Это пока. Была лишь первая волна, но что-то подсказывает, что не последняя.
Вновь раздался гудок, и тот же хриплый голос, почти мешаясь с воем ветра, предупредил:
— Внимание. Рекомендуем активировать защитные амулеты. Внимание. Предупреждаем, что возможны ментальные пробои.
— А это что за хрень?
— Скоро поймешь, — Чарльз шкурой ощущал приближение новой волны. Пока далекая, она жила где-то там, в пустыне, которая возникла… проклятье, не сама собою возникла. Подобные места никогда не возникают сами по себе.
Сюда пришла смерть.
И осталась.
Обжилась.
— Оно… оно плачет! — Милисента вскочила, но тотчас села. — Я не хочу это слышать!
Плачет. И стонет. Говорит тоненьким голосочком, будто ногтями по стеклу. стекло закрыто, что просто-таки не может не радовать, но ментальный пробой накрывает поезд.
Или только им так повезло?
— Дыши, — Чарльз притянул девушку к себе. — Дыши и думай только о том, как дышишь.
Она икнула.
— Вдох. И выдох. И снова вдох. Выдох.
Оно просилось внутрь. Оно умоляло впустить. Оно жаловалось на холод снаружи и тоску, которой делилось щедро. Оно вытянуло все то хорошее, что было у Чарльза, оставив лишь чувство собственной неполноценности. И выставленный щит не помог.
Этот щит был сродни хрупкой скорлупе, по которой уже побежали трещины.
Тронь и осыплется.
Не трогай, но все одно осыплется, облетит сухой пылью. Так что немного осталось.
Милисента, кажется, заплакала. И слезы ее заставили очнуться.
— Проклятье… — Чарльз прижал ее к себе сильнее, так сильно, как мог. И ощущение живого тела рядом, тепло его, стук сердца, отрезвили.
Нет уж.
Он маг, в конце концов.
Дипломированный.
И способный удержать щит Эрмаха. Даже при том, что в прошлой жизни его и создать-то не всегда получалось. Но теперь…
— Поделишься силой? — спросил Чарльз шепотом.
Собственная казалась тяжелой, тягучей, как сироп на морозе. И он с трудом удерживал концентрацию. Но надо.
Он должен.
Он военный. И вообще… если он умрет, то… Августа вернется домой. К матушке. И они будут жить вдвоем. Недолго. Кто бы ни стоял за этой историей, Бишопы ли, матушкина ли родня, или вместе, живая матушка им не нужна, как и Августа.
Поэтому Чарльз должен.
И у него получилось.
Тогда, на экзамене, он матерился про себя, ибо изо всех щитов достался именно этот. А теперь… теперь знакомое плетение разворачивалась, отсекая ментальный шепот.
Вот так.
Стабилизировать.
Оставить питающие потоки, которые позволят удержать щит малой силой. И прислушаться к тому, что происходит. А вокруг явно что-то да происходило.
Сперва вагон содрогнулся, а потом… кажется, они пошли быстрее, что было логично. Защита или нет, а из бури требовалось выбраться. Вагон раскачивался и скрипел, и появилось опасение, что он просто-напросто сейчас завалится на бок.
А следом и весь поезд.
И они останутся…
Чарльз заставил себя успокоиться. Это остаточные эманации.
— Ты как? — тихо поинтересовался он. В темноте было не видно лица Милисенты, но дыхание ее выровнялась.
— Какая же дрянь, эти ваши ментальные пробои, — проворчала она едва слышно. И руку не вынула. Уже можно отпустить, да не хочется.
Совершенно.
— Еще какая, — Чарльз позволил себе улыбнуться.
И удивился тому, что в принципе способен еще улыбаться.
Жив.
И дышит. И чувствует не только желание перерезать себе глотку. А ведь… да, еще пару минут, он бы всерьез задумался над тем, что жизнь — редкостное дерьмо, на которое не стоит тратить время.
— Это мертвецы, да? — Милисента осторожно коснулась лица. И пальцы ее оказались на диво холодными. — Как в той роще? Здесь… здесь как-то слишком много мертвецов.
С этим Чарльз не мог не согласиться.
Он нашел ее руку в темноте, расправил ладонь, поднес к губам.
Нельзя было так делать.
Никак нельзя.
Но ему отчаянно хотелось прикоснуться к этой вот холодной ладони. И он подул на руку.
— Горячо, — пожаловалась Милисента, но руку не убрала. — Почему так?
— Не знаю, — честно ответил Чарльз. — Главное, что мы-то пока живы.
— Им это не нравится?
— На самом деле они не способны испытывать настоящих эмоций. Потом… после острова, нам объяснял некромант. Смерть — это процесс не только гибели физического тела, но и отделения энергетической оболочки.
— Души?
— Он утверждал, что к душе это отношения не имеет. Скорее уж речь идет о тонких оболочках, которые связаны с энергетическими потоками мира. И отделение идет по-разному. Одно дело, когда человек уходит после долгой болезни, и совсем другое, когда смерть наступает внезапно. Там много факторов.
Отчего-то он говорит шепотом. И кажется, что в темноте иначе и невозможно.
Там, за стеной, ярится буря. И Чарльз ощущает, как тьма снова и снова пробует на прочность щит, сплетенный им из собственной и чужой сил.
— Главное, что на маленьких кладбищах эти эманации рассеиваются естественным образом, а вот если кладбище большое, и постоянно пополняется…
У нее кожа на руке не такая мягкая, как знакомых Чарльза. Наверное, потому что Милисента избегает обычных дамских перчаток.
И мозоли есть.
Какая женщина допустит появление мозолей?
— Добавим, что сила эманаций увеличивается в случае преждевременной гибели. Или когда человек испытывает резкие негативные эмоции. Они словно запечатываются.
— То есть, мы едем над…
— Огромным кладбищем, очистить которое вряд ли выйдет. На остров каждые полгода отправляют пятерку некромантов, чтобы вычищали эманации. Иначе даже амулеты не справляются. И да, я думаю, что студентов возят нарочно. Ищут тех, кто психически неустойчив.
Ее дыхание касается щеки.
Оно тоже холодное.
Или это просто Чарльзу самому по себе холодно? Главное, дрожь получается сдержать с трудом.
Он не сумел додумать. И понять тоже, потому что поезд в очередной раз вздрогнул. А следом раздался протяжный визг, и их швырнуло на пол.
Да что тут твориться?