Глава 18

* * *

— ЗАХАР —

В парной было хорошо, жарко, идеально.

Когда Юля медленно стягивала с себя простыню и нагло, по-кошачьи вильнула передо мной своим мягким и аппетитным местом, я едва сдержался, чтобы не отбросить веники и не наброситься на неё прямо здесь, как голодный зверь.

Совсем недавно мы были близки.

Мне не должно хотеться снова, да ещё с такой силой.

Но тело не слушалось логики.

Оно вспыхнуло с новой, свежей силой, будто я не прикасался к женщине годами.

Юля была такая… аппетитная, мягкая там, где нужно, отзывчивая на каждое прикосновение, даже на касание веток.

Когда я водил вениками по её спине, кожа под ними розовела.

Эта женщина была податливой и такой доверчивой.

И это поражало меня больше всего.

Она, практически не зная меня, легко отдалась под моё руководство.

«Ложись». «Перевернись». «Выходи».

Она не спорила, не задавала глупых вопросов, не пыталась перехватить инициативу.

Просто делала, как я говорил.

С лёгким, игривым сопротивлением, но делала.

И меня это начало сводить с ума.

В современных реалиях женщины из кожи вон лезут, чтобы доказать: «Я сама! Я сильная! Я всё контролирую!»

Они берут на себя непосильную ношу, строят из себя железных леди, а потом ломаются, уставшие и озлобленные.

Или начинают давить, чтобы и ты сломался под их контролем.

Это была игра в одни ворота, утомительная и пустая.

А Юля… Она не строила из себя никого.

Она была настоящей.

Хрупкой в лесу, бестолковой в быту, истеричной от страха за меня и при этом невероятно сильной в своей готовности принять помощь, довериться.

Она не стыдилась своей «бестолковости».

И в этом была какая-то детская, исцеляющая честность.

Мне впервые не хотелось тут же исправлять чью-то ошибку с раздражением.

Мне хотелось… позаботиться о ней.

Огородить её от этих мышей, сгоревшего пылесоса и её же собственных панических фантазий.

Ей жизненно необходимо было сильное плечо рядом, чтобы опереться, когда страшно.

И самое дикое, я сам удивлялся, насколько мне хочется быть этим плечом для неё.

Эта мысль не вызывала привычного сжатия в груди, предчувствия будущей боли, наоборот, она согревала изнутри, как пар в бане.

«Бестолковая же, – думал я, наблюдая, как она с покорностью, за которую я уже готов был отдать всё, что угодно, переворачивается по моей команде. – Как она вообще жила? Кто ей чинил технику, спасал от её же собственных решений?»

Но в этом-то и был секрет, она была не беспомощной. Она была… другой.

Её сила была в чём-то ином, наверное, в этой безумной, стремительной влюблённости, которую она вывалила на меня безоглядно.

В её ярости, когда она защищала меня по телефону.

В её готовности заявить: «Я – твоя», когда я сам ещё боялся в это поверить.

И её голос…

Там в машине он казался мне назойливым и раздражающим шумом.

Сейчас я ловил каждую интонацию. Её смех, её хихиканье, когда она дразнила меня, её шёпот в полумраке парной, всё это была музыка для моих ушей. Негромкая, живая, полностью захватывающая внимание.

Я закончил процедуру и вывел её подышать, налил воды, наблюдая, как она жадно пьёт, и чувствовал странное, непривычное чувство... благодарность.

За то, что слушалась. За то, что она вот такая… не железная леди, не недотрога, а просто Юля.

Моя Юля.

Я уже почти позволил себе поверить, что это слово «моя» может растянуться куда дольше, чем просто новогодние выходные.

* * *

— ЮЛИЯ —

Второй заход в парную был совсем другим.

Захар, убедившись, что я не упаду в обморок и не свалюсь с полки, скинул с себя всю осторожность.

Вернее, не скинул, а просто сменил тактику.

Теперь он парил меня по-настоящему.

Веники в его руках ожили, и это было не просто поглаживание: были то лёгкие, хлёсткие удары, от которых по коже бежали мурашки, то волнообразные движения, загоняющие жаркий пар под кожу, то приятное, давящее тепло, когда он прижимал ветки к пояснице или лопаткам.

Он заставлял меня переворачиваться, поднимать руки, ноги, и я послушно выполняла всё, чувствуя себя глиной в руках мастера.

И знаете что? Это было КРУТО!

Не просто приятно. А дико круто!

Я хихикала, охала, ахала, иногда постанывала от этого всепоглощающего, чистого жара, который выбивал из тела всю усталость, все городские токсины и, кажется, даже старые обиды.

Оказывается, правильно париться – это целое искусство!

И мой полярник был в нём виртуозом.

— Захар, – выдохнула я, когда мы снова вышли отдохнуть и подышать, а я чувствовала себя лёгкой, как пушинка, и чистой, как намытое стеклышко. – Мне кажется, ты вообще про всё на свете знаешь. Как вытащить машину из снега, как затопить дом, как чинить пылесос, как рубить дрова и как парить так, чтобы душа пела. Ты… ты как будто из научной фантастики. Слишком совершенный, чтобы быть правдой.

Он сидел рядом, вытирая пот со лба, и покачал головой, издав тихий, терпеливый вздох.

— Юля, какие же странные мужчины тебе на пути встречались, – проговорил он, и в его голосе не было высокомерия, только лёгкое недоумение. – Что ты меня, совершенно простого, обыкновенного мужика, чуть ли не в супергерои записываешь. Я просто делаю те вещи, которые любой мужчина должен уметь и делать. Затопить, починить, нарубить, обеспечить тепло… Это не волшебство. Это база.

Я рассмеялась, звонко и заразительно, и ткнула его пальцем в мокрую от пота грудь.

— Не-е-е-т, Захар Морозов, ты не обыкновенный. Обыкновенные – это те, кто в городе заказывают мастеров по вызову, потому что кран починить не могут. А ты… – я обняла его за крепкую шею, прижалась мокрой кожей к его мокрой коже, – ты самый настоящий Дед Мороз. Волшебный, чудесный. Ты несёшь не подарки в мешке, а тепло, умение и… ну, знаешь что.

Я отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза, сияя от счастья и пара.

— И я прямо здесь и сейчас официально заявляю на тебя все свои права. Всемирная организация по присвоению полярников подтверждает: этот Дед Мороз весь мой! И точка!

Он засмеялся, громко, свободно, и от этого смеха всё внутри у меня перевернулось.

Он притянул меня к себе и поцеловал солёным, горячим, банным поцелуем.

А потом был самый безумный и самый весёлый момент.

После очередного захода в парную, когда тело буквально звенело от жара, Захар вдруг распахнул дверь наружу.

— Освежимся в снегу? – коротко спросил он, и в его глазах сверкнул озорной вызов.

Не успев подумать, я кивнула и мы выскочили на улицу. Голые!

Выбежали в морозный, хрустальный воздух, который обжёг лёгкие после бани.

Я взвизгнула от шока и восторга, когда мои ступни утонули в пушистом, ледяном снегу, а потом мы плюхнулись в снег!

Я обвалялась в нём и хохотала так, что, казалось, разбужу весь спящий лес.

Было дико, безумно и невероятно весело!

Через секунду Захар был рядом, он наклонился, подхватил меня на руки, холодную, мокрую от тающего снега, визжащую и на своих могучих руках занёс обратно в баню.

Дверь захлопнулась, отсекая мороз.

В предбаннике было тепло и туманно.

Он не поставил меня на ноги и просто прижал к стене и поцеловал.

И это была буря, страстная, властная, безумная.

В нём был вкус снега, который ещё таял на наших губах, жар от наших тел и та самая, дикая радость от этой совместной, сумасшедшей выходки.

Я отвечала ему с той же силой, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, полностью отдаваясь этому вихрю.

Мои мозги теперь растаяли окончательно.

Превратились в однородную, блаженную, счастливую субстанцию, в которой осталась только одна мысль: «Он мой. Это навсегда. И какая разница, что будет завтра. Сегодня мы здесь».

Когда он наконец отпустил мои губы из своего плена, мы оба тяжело дышали, прижавшись лбами друг к другу.

— Вот теперь, – прошептал он хрипло, – ты правильно освежилась.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Правильно?

Это было больше, чем правильно. Это было волшебно.

И делал это со мной мой личный, дикий, злой и самый лучший на свете Дед Мороз.

* * *

Баня удалась. Во всех смыслах этого слова.

И как оздоровительная процедура, и как… ну, вы поняли.

Я чувствовала себя как новорождённый котёнок: чистым, размягчённым до состояния пуха и абсолютно беззащитным перед сном.

Каждая мышца благодарно ныла от хорошей усталости, а внутри царила блаженная, тёплая пустота.

Кстати, курица из тандыра, которую Захар умудрился приготовить в перерывах между всем остальным, вышла выше всяких похвал.

Сочное, тающее во рту мясо, пропахшее дымком и специями.

Он действительно успел всё.

И баню истопить, и меня попарить (во всех смыслах), и про себя не забыл.

И даже курицу сделал так, что я готова была объесть всё до косточки.

Теперь мы сидели на кухне.

Вернее, сидел он. Бодрый, свежий, с влажными тёмными волосами и таким видом, будто только что вернулся с лёгкой утренней пробежки, а не из жарких банных баталий.

А я… я еле шевелилась.

Запустила утку в духовку на долгое томление, и почти рухнула за стол, набросившись на куриную ножку.

— М-м-м… божественно, – простонала я, закрывая глаза от наслаждения. – Ты волшебник, Захар. У меня в тандыре курица бы сгорела…

— Просто знаю, как с жаром работать, – отшутился он, наливая себе чай, но в уголках его глаз читалось удовольствие от моей реакции.

Есть я могла, а вот двигаться уже нет.

После бани и всего, что за ней последовало, мне хотелось одного: заползти в кровать, прижаться к этому надёжному, твёрдому боку и провалиться в сон, но вместе с ним.

Идеальный план для предновогоднего вечера, не правда ли?

Я доела курицу, облизнула пальцы и, подперев щеку рукой, устало блеснула в его сторону.

— Знаешь, я тут подумала… Зачем нам тут на кухне торчать? У нас же есть прекрасный диван. И утка ещё долго будет готовиться. И… мне как-то лень сидеть и держать спину ровно…

Он поднял бровь, оценивающе глядя на моё «расплавленное» состояние.

— Предлагаешь лечь спать? Ещё рано. Новый год надо встретить.

— Не просто лечь! – оживилась я, хотя двигаться по-прежнему не хотелось. – Я предлагаю перенести кухонный штаб на диван. Забрать с собой эту божественную курицу, салат, чай… Включить какой-нибудь старый добрый фильм. Чтобы провожать старый год… правильно. Лениво, вкусно и мы вместе. А там как пойдёт. Может, уснём. Может… – я многозначительно улыбнулась.

Захар посмотрел на меня, потом на пиршество на столе, потом в окно, где валил пушистый снег и… кивнул.

Всё просто и понятно.

— Хорошо. Давай.

Ура! Он согласился!

Внутренняя радость придала мне немного сил.

Мы устроили настоящую экспедицию по переносу провианта.

Я перетащила и поставила на журнальный столик лёгкое: салат, хлеб, тарелки.

Он взялся за тяжёлую артиллерию: разделанную курицу на блюде, чайник и кружки.

Через пару минут наш диван в гостиной превратился в самый уютный дом на свете.

Я закуталась в плед, Захар сел рядом, и я тут же прилипла к нему бочком, как репейник.

— Так, а что будем смотреть? – спросил он, беря пульт от старого телевизора.

— Что хочешь! Я с тобой готова посмотреть даже ужасы про маньяков, или мультики, – засмеялась я.

Захар хмыкнул.

Он нашёл какой-то канал с ретро-комедиями.

Заиграла знакомая музыка, на экране засуетились знакомые лица.

Я взяла кусок курицы, откусила и с блаженным вздохом положила голову ему на плечо.

Он обнял меня, его рука легла мне на талию под пледом.

Это было… идеально.

Никакой суеты, пафоса, платьев, каблуков и ресторанов.

Просто тёплый дом, вкусная еда, смешной фильм и Захар.

Такой большой, тёплый и он здесь.

Я чувствовала его дыхание, слышала, как он тихо смеётся над шуткой с экрана, и понимала, что лучшего способа проводить старый год и встречать новый я и придумать не могла.

— Знаешь, – прошептала я ему, уже почти засыпая от тепла, сытости и его близости.

— М?

— Я, кажется, никогда не была так счастлива, как сегодня.

Он ничего не ответил, просто притянул меня ещё ближе и поцеловал в макушку тёплым, нежным поцелуем.

И в этом жесте было больше, чем в любых словах.

Было «я тоже» и «я здесь».

Было наше тихое, общее «спасибо» этому самому странному, самому лучшему дню в уходящем году.

Дню, когда я подобрала в сугробе своего Деда Мороза.