Глава 20

* * *

— ЮЛИЯ —

Этот Новый год я не забуду никогда.

Даже если доживу до ста лет и у меня раскиснут мозги от старости, эта новогодняя ночь останется в памяти яркой вспышкой.

Мы хорошо поели, утка удалась на славу, а салаты исчезли с тарелок с подозрительной скоростью.

Но по-настоящему наесться не получилось, слишком много эмоций, слишком много друг друга.

Я уже строила планы, как мы упадем на диван в пищевой коме, но мой личный полярник явно задумал что-то другое.

— Одевайся, выйдем ненадолго, – заявил он, доедая последний бутерброд с икрой.

Я уставилась на него как на ненормального.

За окном, между прочим, по-прежнему стоял трескучий мороз.

— Захар, ты в своём уме? Там минус тридцать! Я планировала потупить в телик, нежится в твоих объятиях, потом впасть в спячку!

Он лишь хмыкнул, принёс мою шубку из прихожей.

— В морозе есть своя прелесть. Воздух чистый. И звёзды видно. Одевайся, Юля.

— Какие звёзды, я вижу только твоё упрямство, – проворчала я, но в душе уже сдалась.

Стоило ему только посмотреть на меня своим спокойным, уверенным взглядом и всё, я была готова хоть на Северный полюс топать с полным от обжорства пузом.

Мы оделись и вышли на крыльцо.

Воздух действительно был колючим, но невероятно чистым, свежим, что им хотелось дышать бесконечно.

А небо… Боже, небо.

Я в городе забыла, что звёзды могут быть такими яркими, близкими.

Не одинокие жалкие точки, а густая, роскошная россыпь, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по чёрному бархату алмазную пыль.

Я задрала голову и замерла.

— Красиво как, – прошептала я.

— Я же говорил, – его голос прозвучал прямо у моего уха.

И пока я смотрела на звёзды, он тихо подкрался сзади.

Что произошло дальше, я осознала не сразу.

Меня вдруг подняли в воздух так легко, словно я была не взрослой женщиной, а пушинкой.

Я вскрикнула от неожиданности, и в следующее мгновение мягко приземлилась… в сугроб.

— За-а-а-хар! – завопила я, но в голосе уже пробивался смех.

Я попыталась встать, но он был уже рядом.

И прежде чем я сообразила, что к чему, его большая рука аккуратно, но решительно прижала моё лицо к снегу.

Не больно, но холодно и… обидно? Нет, было смешно!

Я вырвалась, фыркая снегом, и увидела его.

Он стоял над сугробом, и в свете, падающем из окон дома, я разглядела на его лице… ухмылку.

Самую настоящую, озорную, мальчишескую ухмылку.

Моего сурового гляциолога как подменили.

— Вот ты какой! – засмеялась я, сгребая снег в руках. – Дед Мороз Снегурочку в сугроб закапывает?! Сейчас я отомщу!

— Нужно было проверить, какой тут снег, – отозвался он, отступая на шаг. – Для науки. Отлично лепится.

— Ага, сейчас я проверю, как ты лепишься! – предупредила я и рванулась за ним.

Это была ошибка, грандиозная.

Потому что Захар в снегу оказался быстрым, ловким, стремительным медведем.

Я делала выпад, а он отскакивал в сторону с грацией большого, но удивительно подвижного хищника.

Я пыталась его обойти, он оказывался за моей спиной.

И снова было моё мягкое падение в сугроб.

— Ой! Предатель! – кричала я, захлёбываясь смехом.

Потом я попыталась пойти на хитрость, притворилась, что споткнулась.

Он, конечно, сделал шаг ко мне, и тут я запустила в него снежком.

Попала в плечо.

Он замер, посмотрел на снежное пятно, потом на меня.

— О, так это война? – в его голосе зазвучала опасная, но весёлая нота.

— Война! – подтвердила я, уже лепя новый снаряд.

И промахнулась. А он – нет.

Небольшой, но очень плотный снежок приземлился мне прямо в макушку, рассыпавшись за шиворот.

Я завизжала от неожиданного холода, и в этот момент он снова оказался рядом.

На этот раз он просто… подставил подножку. Аккуратно, правда, но я, поскользнувшись, плавно завалилась на бок, в самый пушистый сугроб у забора.

Я лежала, отдуваясь, глядя на звёзды, и понимала, что проиграла.

Снег был холодный, шуба мокрая, но внутри горел такой жаркий, безудержный смех, что мне было плевать.

И тут его силуэт закрыл звёзды. Он наклонился надо мной.

— Сдаёшься, Снегурочка?

— Снегурки не сдаются! – проорала я дурниной и попыталась засыпать его снегом с земли.

Не вышло.

Захар поймал мои запястья одной рукой, легко прижал их к снегу над головой.

А другой рукой… начал аккуратно счищать снег с моего лица.

Его пальцы были твёрдыми, но движение было неожиданно нежным.

— У тебя мордашка вся в снегу, – прошептал он, и его дыхание превращалось в белые облачка в морозном воздухе.

— Сама виновата, – прошептала я в ответ. – Не надо было связываться с полярным спецназом…

Он не ответил, просто наклонился ниже и начал целовать меня.

Целовал моё холодное, мокрое от снега лицо.

Сначала лоб, потом щёки, потом кончик носа, который, наверное, был красным, как у клоуна.

Его губы были горячими, и они уничтожали холод на моей коже.

Потом он нашёл мои губы, тоже холодные, мокрые, и согрел их долгим, глубоким, сладким поцелуем, в котором было и покаяние, и торжество, и море той самой, немой нежности, которая значила больше всех слов.

Когда он отпустил мои запястья, я уже не пыталась сопротивляться, я просто обвила его шею руками и притянула к себе.

— Ты выиграл, – призналась я, прижимаясь к нему. – Но это нечестно. У тебя сноровка и опыт.

— Жизнь на севере не прощает слабости, – философски заметил он, легко поднимая меня из сугроба и держа на руках, как трофей.

— А я твоя слабость? – спросила я, целуя его в щёку.

Он замер на секунду, глядя мне в глаза.

— Нет, Юля. Ты – моя… уязвимость.

И он понёс меня в дом. Не потому что я не могла идти, а потому что, видимо, так было нужно ему. Так он отмечал свою победу.

Я не сопротивлялась. Прижалась к его груди и слушала, как сильно бьётся его сердце, ровно и мощно, как двигатель внедорожника, который вывез нас обоих из сугроба в первый же день знакомства.

В доме он не дал мне даже раздеться самостоятельно.

Снимал с меня мокрые вещи с той же методичностью, с которой рубил дрова.

Потом взял на руки, уже без одежды отнёс прямо на диван.

— Ты вся холодная, – констатировал он, его руки уже скользили по моей спине, согревая кожу.

— А ты горячий, – прошептала я, помогая ему снять его свитер. – Как печка…

Дальше не было никаких слов.

Были руки, которые грели лучше любого огня.

Были губы, которые не спрашивали разрешения, а просто забирали тепло, дыхание, мысли.

Было его тело, сильное, твёрдое, реальное, которое стало моим единственным убежищем от всего мира.

Эта ночь не была нежной. Она была страстной и жаркой. Как необузданное пламя, которое сжигает всё старое, оставляя только пепел старых воспоминаний и чистый, новый холст будущего.

Захар был требовательным, почти ненасытным, как будто хотел убедиться, что я настоящая, что я не исчезну, как снежинка на горячей ладони.

А я просто отдавалась этому вихрю, этому чувству полного, абсолютного обладания и принадлежности.

Я была вся его. И в этом была ликующая, всепоглощающая радость.

А за окном, в чёрном бархате ночного небе, усыпанном алмазами, тихо падал снег.

Укутывал дом, лес и наше чудо в пушистое, белое одеяло.

И было тихо. И было совершенно.

Я засыпала под утро, прижавшись спиной к его груди, чувствуя, как его рука лежит у меня на талии, тяжёлая, горячая, собственническая.

И последняя мысль, проплывшая в растаявшем сознании, была: «Да, это определённо лучший Новый год в моей жизни… Хоть бы так было всегда…»

* * *

Люди предполагают, а Бог располагает.

А ещё располагает твоя подруга, у которой благополучно слетела крыша на райском пляже, и которой вдруг показалось, что ты в смертельной опасности.

Первое января. Утро.

Середина самого крепкого, сладкого сна, где мне снилось, что я мчусь на Северный полюс на самых настоящих санях, запряжённых белыми медведями, а Захар в роли вожака упряжки командует: «Тпру!» и «Но!»

Звук чужого двигателя, а потом грубые, чужие голоса за окном разрушили эту идиллию, разнесли её в щепки.

Захар проснулся мгновенно.

Я почувствовала, как его тело, расслабленное во сне, стало твёрдым и собранным за долю секунды.

Он приподнялся на локтях.

— Кто-то приехал и идёт к дому, – сказал он хмуро, голос был низким и хриплым со сна.

Я уткнулась лицом в подушку, вылавливая обрывки сна.

— Дядя Коля, может? – сонно пробормотала я, мысленно посылая незваного гостя куда подальше. – С Новым годом приехал… поздравить…

— Посмотрим. Может, что случилось… – он уже поднимался, его движения были быстрыми и бесшумными. – Спи. Я разберусь.

Он накрыл меня одеялом, которое с него слетело, и я тут же, как разумное теплокровное существо, перетекла на его место.

Оно было тёплым, даже горячим, пропитанным его захарным запахом.

Я глубоко вздохнула и провалилась обратно в пучину сна, но ненадолго.

Снаружи голоса стали громче. Их было много и все мужские, да ещё грубые, с хрипотцой, с явными «наездами».

Это точно было не дружеское «С Новым годом!», а что-то агрессивное… и вообще, какого фига?

Меня будто окатили ледяной водой.

Сон слетел с меня мгновенно. Я села на диване, сердце колотилось где-то в горле.

Я чётко услышала:

— …ты не мужик, когда девку удерживают!

— …ты ж её, наверное, связал!

— Давай без разговоров!

Какие-то уроды явно наезжали на моего Захара.

Адреналин ударил в голову, сметая все остатки сна.

Я слетела с дивана, надела свитер, натянула штаны, впрыгнула в сапоги у двери и, не застёгивая шубу, выскочила на крыльцо.

Картина мне открылась весьма и весьма эпичная.

На снегу перед крыльцом стояли трое незнакомцев.

Мужики здоровенные, в тёплых пуховиках, лица красные, то ли от мороза, то ли от возбуждения.

И каждый что-то активно потирал: один скулу, другой трогал челюсть, третий прикрыл глаз.

У всех были недовольные, ошарашенные физиономии.

А перед ними, спиной ко мне, стоял Захар.

В одних штанах, свитере и босиком на снегу!

Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены.

Он обернулся, увидел меня и нахмурился сильнее.

А я увидела, что на его скуле наливался фингал.

Офигеть.

У меня сердце упало в сапоги, а потом запрыгнуло обратно в горло от ярости. Эти уроды его ударили?!

— Что тут происходит? – выпалила я, сбегая со ступенек и подходя к Захару вплотную, как живой щит.

Он даже не обернулся, только слегка отвёл меня локтем за спину, не спуская глаз с троицы.

— Говорят, что я держу тебя в заложницах, – процедил он сквозь зубы, голос был холодным и опасным, как лезвие. – Требуют отпустить тебя и отдать им.

Я так округлила глаза, что, наверное, стала похожа на сову.

Мой мозг пытался переварить эту ахинею.

— Чего?! – это был не вопрос, а чистый, неподдельный вопль возмущения.

Один из троицы, тот, что потирал челюсть, выступил вперёд, вид у него был самый, что ни на есть боевой.

— Девушка, не бойся! – закричал он, будто я была за километр. – Мы тебя в обиду не дадим! Твой друг, Серёга, нам всё рассказал! Что ты тут с каким-то маньяком застряла! Он тебя не отпускает? Мы полицию сейчас вызовем…

— Какой к чертям Серёга?! – перебила я, окончательно всё понимая.

Светка, падлюка. Это всё её рук дело.

Она не угомонилась после моего сообщения, что у меня всё отлично и даже лучше.

Поди рассказала своему Сергею, с кем отдыхает, а тот взял и отправил ко мне этих полудурков.

— И кого вы тут собрались «спасать»? – рявкнула я. – Видите, я стою, говорю, руки-ноги на месте!

— Он тебя запугал? – тыкнул пальцем в сторону Захара второй мужик, который прикрывал глаз. Он убрал ладонь, и я увидела, что у мужика глаз заплывать начал. Хорошо ему Захар заехал, надо бы для симметрии ему и второй украсить. – Он тебя бил? Признавайся, не бойся!

У меня в глазах потемнело от бешенства.

Я шагнула вперёд, обходя Захара, который попытался меня удержать.

— Вы, кретины, на моего Захара наехать решили?! – заорала я так, что, кажется, с ближайших ёлок посыпался снег. – Трое на одного, да, красавцы? Обалдеть просто!

Мужики переглянулись, явно смущённые такой реакцией «спасённой».

— Ничего не понимаю… Так он тебя удерживает или нет? – начал первый, но я его снова перебила.

— Знаете что? У вас есть три секунды, чтобы развернуться, сесть в свою тачку и свалить отсюда! А то я сейчас сама позвоню в полицию! И объясню, как трое неизвестных мужчин первого января вломились на частную территорию, угрожали хозяину и нанесли ему телесные повреждения! Вы представляете, какой штраф получите! Особенно, как «обрадуется» полиция, вызванная первого января!

Я говорила быстро, чётко, нажимая на самые болезненные для таких «спасателей» кнопки.

Их лица стали заметно краснее.

Захар, стоявший сзади, тихо, но очень внятно добавил:

— Девушка со мной в полной безопасности. Вы слышали. А теперь свалили. Живо.

— Убирайтесь, – добавила я уже спокойнее, но ледяным тоном. – Этот ваш Серёга никакой мне не друг. Он любовник моей подруги, которая неудачно пошутила. Я в полном порядке.

Мужики замычали что-то невразумительное, кивая.

Былая бравада испарилась, осталась лишь досада и желание поскорее свалить.

Они, потирая ушибленные места, побрели к своей машине.

Я повернулась к Захару.

Только сейчас до меня дошло, что он босиком в снегу. И с синяком.

— Ты идиот! – выдохнула я, сжимая его лицо в ладонях и осторожно касаясь пальцами скулы. – Босиком вышел! Они же тебя могли…

— Не могли, – перебил он просто, накрывая своими большими, холодными руками мои. – Их было трое, но дрались они как пьяные тюлени. Один даже сам о кочку споткнулся, когда я в сторону отступил.

Он говорил об этом так же буднично, как о починке пылесоса.

Но в его глазах я увидела усталость и… досаду.

Не из-за синяка, а из-за того, что наш покой, наше маленькое совершенное чудо, так грубо вскрыли, как консервную банку.

— Идём в дом, – прошептала я, таща его за руку. – Нужно приложить к синяку что-то холодное. И ноги отогреть.

Он позволил себя увести.

На пороге обернулся, бросив последний взгляд на «спасателей», которые уже укатывали.

— Жаль, Николай не рядом живёт, – мрачно заметил он. – Он бы с ружьём пришёл, было бы веселее прогонять этих типов.

Я засмеялась, но смех получился нервным.

Втащила его в дом, усадила на стул в кухне, достала из морозилки лёд (не думала, что пригодится, когда вчера заливала воду в формы).

Высыпала кубики в вафельное полотенце.

— Держи, – приказала я, прикладывая холод к его скуле.

Он взял мою руку вместе с этим импровизированным компрессом и прижал к своему лицу, закрыл глаза.

— Юля…

— М?

— Ты… очень громко кричишь. У меня в ушах до сих пор звенит.

Я фыркнула.

— А ты очень… эффектно дерёшься, судя по их рожам. Хоть я и злюсь, что вышел босым.

Он приоткрыл один глаз.

— Обуваться долго было, я увидел, что они уже бежали на крыльцо.

Я покачала головой, чувствуя, как дикая смесь ярости, страха и нежности бурлит у меня внутри.

Наливающаяся гематома на его лице казалась мне одновременно знаком доблести и болезненным напоминанием, что мир за стенами дома всё ещё существует.

И он порой очень, очень глупый и страшный.

Хорошо хоть, что непрошеные гости уехали.

Тишина вернулась, но она была уже другой… напряжённой.

Захар опустил руку с компрессом.

— Надо будет позвонить твоей подруге, – сказал он без эмоций. – Объяснить, что такие шутки могут плохо кончиться. Для всех.

— Я ей напишу, вот прямо сейчас, – пообещала я мрачно. – И объясню ей всё… подробно.

А сейчас я взяла его лицо в свои руки и очень, очень нежно поцеловала на месте будущего синяка.

— Спасибо, прошептала я. – Что защитил меня и дом.

Он обнял меня, усадил к себе на колени, прижал к себе, и я почувствовала, как напряжение постепенно покидает его плечи.

— Это я должен сказать спасибо, – пробормотал он мне в волосы. – За то, что не дала мне их добить.

Мы сидели на кухни первого января, слушая, как тикают часы и как наше хрупкое счастье снова начинает ровно и уверенно дышать.