Глава 17

Эльмира

Я шла молча, следом за его широкой, неумолимой спиной. Каждый шаг отзывался болью в босых, исцарапанных ногах, но физическая боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом, сковывавшим всё внутри. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, ударяясь о стены одного и того же вопроса: «Что делать?»

Убежать? Снова? Он догонит. Он показал, что догонит.

Подчиниться? Стать его женой на восемь месяцев? Мысль вызывала тошноту.

Попытаться договориться? С этим человеком? Он говорил только языком угроз и шантажа.

Признаться во всем брату, семье? Он тут же выполнит своё обещание и уничтожит брата. У него хватит на это ресурсов, я в этом не сомневалась ни секунды.

Выхода не было. Я оказалась в идеальной, безжалостной ловушке, и все пути к отступлению были отрезаны его железной волей. Отчаяние подступало к горлу горьким комом, но я сжала зубы, не позволяя себе разрыдаться. Плакать при нём — значило показать слабость. А я уже и так чувствовала себя раздавленной.

Мы вышли на лесную дорогу, где среди деревьев стоял его чёрный внедорожник. На земле, у колеса, валялись мои туфли — те самые, которые я бросила в него. Арслан Керимов наклонился, поднял их, держа за ремешки, как какую-то падаль. Без единого слова, с бестрастным выражением на лице, он открыл дверь багажника и швырнул туфли внутрь, где они глухо стукнулись о металл. Звук был удивительно громким в лесной тишине. Казалось, он выбросил в тот багажник не обувь, а последние остатки моего достоинства.

— Садись, — его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. Он открыл передо мной пассажирскую дверь.

Я замерла, глядя на темный салон. Это была не машина. Это была камера. Следующий шаг внутрь казался окончательной капитуляцией.

— Шахова, — в его тоне появилась опасная нетерпеливая нотка.

Я вдохнула, собирая все силы, и залезла внутрь, стараясь не касаться обивки своим испачканным платьем. Дверь захлопнулась с таким глухим стуком, что я вздрогнула. Он сел за руль, завёл двигатель, и машина тронулась, мягко покачиваясь на ухабах лесной дороги. Мы ехали в молчании, которое было гуще и тяжелее любой ссоры. Я смотрела в боковое окно на мелькающие стволы деревьев, но не видела их. Перед глазами стояло его лицо над пропастью. Его холодные глаза. Его слова о брате.

Через несколько минут мы подъехали к тому самому бревенчатому домику. На крыльце, обхватив себя за плечи, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял Рашид. Его лицо было бледным, на виске красовался свежий синяк. Увидев машину, он выпрямился, в его позе читался испуг и какое-то жалкое ожидание.

Арслан заглушил двигатель и вышел. Я медленно потянулась к ручке двери.

Не стала ждать, пока он откроет дверь. Нажала и вытолкнула дверь, едва не задев его. Пусть видит, что я не намерена играть в покорную овечку, даже если сил сопротивляться по-настоящему не осталось.

Босые ступни коснулись прохладной земли, усеянной хвоей и мелкими камушками. Я выпрямилась, игнорируя боль в ногах, и встретилась взглядом с Рашидом, который замер на крыльце. В его глазах читался целый коктейль эмоций: страх перед братом, вина, смущение и что-то ещё… какое-то тупое любопытство. Глядя на него, меня снова охватила ярость. Из-за этого испорченного мальчишки моя жизнь превратилась в кошмар.

Рашид перевел взгляд на брата и, кажется, заставило его внутренне сжаться. Босс — нет, теперь уже мой жених, как это дико звучало! — даже не взглянул на брата. Но когда он поднял глаза на брата. Взгляд его был тяжёлым и безразличным, как глыба льда.

— Уезжай в город, — произнёс Арслан, и его голос не оставил места для обсуждения. — Держи рот на замке. Если хоть еще одно слово услышу, армия тебе покажется раем!

— Но, Арс… — начал было Рашид, но замолчал, поймав взгляд старшего брата. В этом молчаливом обмене взглядами было всё: угроза, обещание расправы, приказ. Рашид проглотил воздух, кивнул и, бросив на меня последний быстрый взгляд — в нём странным образом смешались виноватость и какое-то жалкое любопытство — шмыгнул в домик.

Я стояла, чувствуя, как ветерок холодит мою кожу под тонкой тканью платья. Арслан не смотрел на меня, он наблюдал, как Рашид выскакивает обратно с рюкзаком и несётся к другой машине, стоявшей в тени. Тот уехал, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь шелестом листьев.

Тогда Арслан Керимов повернулся ко мне. В его глазах не было ни злости, ни торжества. Была лишь усталая, холодная целеустремлённость.

— Заходи, — он кивнул в сторону открытой двери домика. — Здесь тебе предстоит провести ближайшие часы.

Я посмотрела на тёмный проём двери, потом на него. Гордость и страх боролись во мне. Но гордость была разбита, а страх… страх был за брата. Я сделала шаг вперёд. Не потому, что он приказал. А потому, что за спиной у меня была пропасть, а впереди — лишь этот тёмный порог и холодные глаза человека, который теперь держал мою жизнь, и жизнь моего брата, в своих руках.

Я переступила порог, и запах старого дерева, пыли и чего-то затхлого ударил мне в нос. Это был запах плена.

— Садись, — кивнул он на стол. — Обсудим условия нашего… союза.

Я опустилась на стул, стиснув руки под столом. Он сел напротив, положив ладони на стол. Его жесты были чёткими, лишёнными лишних движений.

— Брак будет фиктивным. Ровно на восемь месяцев, — начал он, глядя на меня так, будто зачитывал пункты контракта. — За это время ты становишься частью моей семьи. Твоя главная задача — Захра, моя сестра. Она беременна. Любой стресс, любое расстройство для неё опасны. Ты будешь заботиться о ней, помогать, будешь идеальной невесткой и подругой. Она должна быть счастлива и спокойна.

Я молчала, переваривая информацию. Он продолжал:

— Никто, слышишь, никто не должен усомниться в подлинности наших отношений. Ни семья, ни друзья, ни пресса, если до неё дойдёт. На людях ты смотришь на меня так, будто я — твой мир. Ты нежна, внимательна, немного застенчива. Никаких твоих обычных выходок, никакого сарказма. Ты играешь роль влюблённой дурочки. И играешь безупречно.

— А в чём моя выгода? — спросила я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Кроме того, что вы не сотрёте с лица земли моего брата?

— Твоя выгода — его благополучие, — холодно парировал он. — И твоя собственная репутация, которая останется чистой после развода. Я оформлю всё юридически, с условием неразглашения. Через восемь месяцев ты получишь свободу и солидную сумму на новую жизнь.

— Щедро, — я не смогла сдержать лёгкой, язвительной улыбки. — Прямо сказочный принц. Покупает себе актрису для домашнего театра.

Его глаза сузились.

— Не называй меня принцем. Это не сказка, Шахова. Это сделка. И ты уже приняла условия, когда не прыгнула в ту пропасть.

— Я приняла условия, когда вы пригрозили моими родными, — поправила я его. — В этом разница между сделкой и шантажом. Принцы так не поступают.

Он проигнорировал колкость.

— В моём доме свои правила. Ты подчиняешься мне. Ты выполняешь всё, что я скажу, в рамках нашего соглашения. Комната общая. Никаких посягательств с моей стороны не будет. Ты мне не интересна в таком качестве. В комнате держись на расстоянии.

Эти слова, сказанные с ледяным презрением, обожгли сильнее любой грубости.

— Какое облегчение, — протянула я. — А то я уже боялась, что мне придётся изображать влюблённость и в спальне.

В его скуле дёрнулась мышца.

— Не беспокойся. Вид твоей дрожащей от страха или надутой от злости физиономии убивает всякое возможное желание.

Мы помолчали, измеряя друг друга взглядами. Воздух был наэлектризован взаимной ненавистью.

— Есть вопросы по условиям? — наконец спросил он.

— Миллион. Но вы, кажется, не в настроении на ответы, — я пожала плечами. — Одно уточнение: «смотреть влюблёнными глазами». Это как? Есть инструкция? Определённая частота моргания? Или я должна просто смотреть на вас, как на самую большую свою ошибку, но при этом глупо улыбаться?

Он медленно поднялся из-за стола, и тень от его фигуры накрыла меня целиком.

— Ты учись на ходу, Шахова. Как и всему остальному. Считай это первым творческим заданием.

— Поняла, — я тоже встала, не желая оставаться в унизительно-подчинённой позе. — Буду практиковаться на кошке. Если, конечно, у вас в этом ледяном замке водятся такие тёплые, живые существа.

Он шагнул вперёд, и я инстинктивно отступила, наткнувшись на стену.

— Ты хочешь, чтобы я снова напомнил тебе о цене твоих острот? — его голос стал тихим и опасным.

— Нет, — выдохнула я. — Я просто пытаюсь понять масштаб лицемерия. Мне нужно изображать любовь к человеку, которого я презираю. А вам — нежность к той, кого вы считаете ничтожеством. Думаю, по части актёрского мастерства нам предстоит тяжёлая битва, Арслан Адамович. Кто кого переиграет. Но я уверена, что это буду я. Ведь ваше лицо всегда выражает одни и те же эмоции. Холод. Ненависть. Презрение. Вам никогда не стать идеальным мужчиной!

Именно это последнее обращение произнесённое с ледяной, почтительной ядовитостью, стало той самой фразой. Его рука стремительно взметнулась и впилась в моё плечо, прижимая к стене с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Не смей говорить со мной в таком тоне, — прошипел он, и в его глазах, вплотную придвинутых к моим, наконец вспыхнула неконтролируемая, чистая ярость. — Ты не имеешь на это права.

Я замолчала, но в моём взгляде не было страха — только вызов. Он сам выбрал своего врага!

Он дышал мне в лицо, его дыхание было горячим и резким, в отличие от ледяной ярости в глазах. Пальцы впивались в плечо так, что я чувствовала, как синяк образуется прямо через ткань.

— Ты думаешь, это умно? — его голос был низким, напряжённым, как тетива лука перед выстрелом. — Искать болевые точки? Это не игра, Шахова. Это твоя жизнь. И я могу сделать её настолько невыносимой, что ты будешь молить о том дне, когда я предложил тебе этот контракт.

Я не отвечала. Просто смотрела на него, чувствуя, как адреналин и страх смешиваются с каким-то странным, извращённым удовлетворением. Я задела его. Задела по-настоящему. Не его гордыню начальника, а что-то глубже, личное.

Он, кажется, прочитал это в моих глазах. Его ярость не утихла, но в ней появилась тень холодного, расчётливого интереса. Он медленно, будто нехотя, разжал пальцы и отступил на шаг.

— Твоя комната там, — он кивнул на узкую, тёмную дверь в углу. — На сегодня разговор окончен. В семь утра будь готова. И приведи себя в порядок. Я не могу представить семье нечто, похожее на затравленного зверька.

Он повернулся ко мне спиной, демонстративно показывая, что я больше не заслуживаю его внимания, и сел за стол, уставившись в телефон.

Я постояла ещё секунду, затем медленно, стараясь, чтобы ноги не подкосились, направилась к указанной двери. Комната оказалась той самой клеткой из которой я сбежала.

Сев на кровать, я обхватила голову руками. Дрожь, которую я сдерживала перед ним, наконец вырвалась наружу. Всё тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Но сквозь страх пробивалась иная мысль, упрямая и чёткая: «Его задело упоминание об идеальном мужчине. Почему?»

Это было ничто. Пустяк. Но в ситуации, где я была абсолютно бессильна, любая крупица информации, любая слабина в его броне казалась оружием. Оружием слабого, жалким шипом у загнанной в угол мыши, но всё же оружием.

Восемь месяцев. Двести сорок дней притворства, лжи и жизни под одной крышей с человеком, который меня ненавидит. Ради спасения брата. Цена была чудовищной. Но я уже начала искать в этом аду свои, крошечные точки опоры. Его гнев на «идеальный мужчина» был первой.