Глава 16. Праздное любопытство

Княжна Елизавета Александровна Белозёрова жила на пересечении Апрельского переулка и пятой линии. На углу её участка рос величественный кедр, ближе к дому под снегом угадывались укрытые на зиму клумбы. Двухэтажный дом стоял на высоком кирпичном фундаменте и был неправильной формы: к основному прямоугольному строению примыкал изящный полукруглый эркер с огромным окном, забранным сеткой квадратных стёкол. За ним виднелась пышная комнатная зелень.

Моя встреча была назначена на среду. Чтобы иметь честь быть приглашённой в этот дом, мне пришлось сперва пообщаться с чопорной Катериной Тихоновной Веселовой, которая работала при княжне помощницей по хозяйству и со рвением бойцового инквизиторского пса защищала приватность своей работодательницы. Следовало оставить карточку, обозначить цель визита и дождаться согласования времени и даты.

Я хотела всего лишь поблагодарить добрую женщину: из рассказа Димы было ясно, что если бы она не заметила нас на кладбище и не позвала на помощь, я, весьма вероятно, ушла бы в эфир насовсем. Можно было ограничиться формальной беседой после седмичной службы, но мне это показалось холодным и невежливым, а после разговора с Веселовой во мне даже проснулся некоторый азарт.

Я никогда раньше не бывала приглашена в княжеские дома. В Вежске жили представители двух или трёх фамилий, но в связях с одержимыми они замечены не были и гостей в своих квартирах не разводили, так что все эти дворянские порядки с назначением визитов были мне знакомы только по книгам и кинофильмам.

На дворе давно не сорок пятый век, когда между самым распоследним из княжичей и обычным дворянином пролегала пропасть, а между самым распоследним из дворян и простолюдином — пропасть ещё большая; теперь многие границы стёрлись, а сегодняшние магистры и сегодняшние князья — совершенно разные люди. Когда-то главы княжеских семей считались наместниками Бога, хранителями Порядка и Плана, стояли над служителями и произносили самые весомые слова обрядов.

Абсолютизм давно отцвёл и ушёл в прошлое, как и года, когда Светоносные Вороны боролись с нечистой силой, дурно выбирая методы. В наше время князья почти никогда не получают духовного образования — в моде больше экономическое, — а древняя фамилия даёт мало привилегий: разве что право на красивое титулование и то, что некоторые заведения по-прежнему желают видеть князей в числе дежурных перерезателей парадных ленточек.

Некоторые из семей всё ещё сохраняли накопленные поколениями капиталы. Таких было немного, и Белозёровы входили в это число.

Их род восходил к святителю Алексею Помнящему с Берега Белого озера. Урок о нём входил в Большой Лекционарий; если я помнила верно, святитель Алексей прославился тем, что каждый день особым образом зачитывал имена всех, лежащих на местном кладбище, и тем на многие лета избавил городок от гостей. Позже открытия Алексея стали частью общего похоронного ритуала, а сам он в преклонных годах стал духовным хранителем города. На этом месте его сменил ученик, ученик того ученика был возведён в покровители, а его сын стал первым князем Белозёровым.

Елизавета Александровна, разумеется, ни к ритуалу, ни к духовной работе в целом не имела никакого отношения. Она с юного возраста болела и теперь жила в Дивноводном круглогодично, потому что чудесные местные источники были полезны её здоровью. Правда, к посещению своих родных покойников она относилась серьёзно, и именно это в конечном итоге спасло мне жизнь.

Ради встречи с ней я испекла бабушкин пирог с яблоками под сметанным кремом и надела своё лучшее зимнее платье: строгое тёмно-синее, оно было украшено широким воротником, усыпанным вышитым узором с бисером. Узор я составляла сама, а вот вышивала его, стыдно признать, работница ателье.

Парадный вид платья подчёркивала неестественно ровная спина — у меня давно ничего не болело, но Дима упрямо накладывал тугую повязку на рёбра, — а портили валенки. Снег лёг одной ночью и надолго, теперь сугробы только росли и росли, серебрясь на солнечном свету. Улицу укатал Андрей Андреевич, гордо властвующий над трактором, а дорожку от моего крыльца до калитки каждое утро чистил Дима.

За это он бессовестно требовал чаю и поцелуев. Я считала обмен честным и расплачивалась не без удовольствия.

Тем не менее, без валенок, пухового платка и колючих подштанников из верблюжьей шерсти я сама себя не пустила бы ни в какие гости, так что красивому платью пришлось остаться в меньшинстве; разглядывая горящие полукруглые окна и царствующую за ними зелень, я уныло размышляла, не сварюсь ли во всех своих поддёвках.

— Наталья Алексеевна, — чопорная женщина даже приветственно кивнула с тем особым выражением, которое бывает у киношных дворецких, которые вроде как и слуги, но при том считают себя благороднее любого гостя, — Елизавета Александровна рада вашему визиту. Пройдёмте, пожалуйста, в гардеробную.

О да, здесь была устроена гардеробная, вход в неё располагался сразу у двери. Это было небольшое помещение с цветочными обоями, в котором нашлось место изящному креслу на винте, паре пуфов, открытому шкафу, раковине и трюмо. К услугам гостьи здесь были полотенца, какая-то косметическая ерунда, остроносые домашние туфли и капроновые носочки в бумажных конвертах.

В общем, верблюд верблюдом, а в коридор я выплыла, имея вид вполне светский — только поправила рукава так, чтобы они не закрывали серебро браслетов.

— Как вам у нас нравится? — спросила Катерина Тихоновна, с очевидной гордостью оглядывая резные деревянные панели и лампы в изящных плафонах.

Я пожала плечами.

— Учение почитает душевную красоту прежде внешней.

Она скосила на меня взгляд, но кивнула:

— Разумеется.

* * *

В гостиной царствовал бархат.

Глубокий малиновый диван, слишком широкий для одного и слишком узкий для двоих, такое же яркое кресло, пуф, стулья в подушках с кистями — такими пухлыми, что для человека на стуле не оставалось места. На стенах — бра в бархатных абажурах с бахромой, почти не дающие света. Многоярусная хрустальная люстра, обои со сложным старомодным узором, высокий шкаф-буфет, в котором выставлены фарфоры. На стенах — великое множество крошечных картин, каждая размером с ладонь, но все в широких пышных рамах. Ковры, статуэтки, оба окна заставлены и завешены цветами. Тяжёлые портьеры в три ряда. Печь в розово-красных изразцах. Гирлянды с лампочками…

Всё здесь было немного чересчур, но при этом я не назвала бы интерьер особенно дорогим. Верхняя скатерть на столе явно была домашней вязки, а у двери стояла простецкая корзина для бумаг, примерно такая же, как была когда-то в нашей с Костей квартире.

Радушная хозяйка умела держать голову с той особой статью, с которой почти неприлично ездить в трамваях. На ней было длинное и вполне элегантное платье с заниженной талией, очевидно устаревшее примерно на тридцать лет, и высокая причёска со шпильками.

Елизавета Александровна жирно подводила глаза чёрным, но это удивительным образом совсем её не портило — возможно, потому, что всё внимание перетягивала на себя светлая улыбка.

Мы расцеловались, она поохала над пирогом и велела Катерине немедленно принести блюдо, а потом по большому секрету пообещала мне в качестве ответного подарка баночку варенья из кедровых шишек.

— Нет-нет, Наташенька, не говорите ерунды! Не такая это и трудность для старухи! Я ждала вас неделю и сгораю от любопытства!

— Вы преувеличиваете, — вежливо сказала я. — Ваш возраст никак нельзя назвать старческим. Вы прекрасно выглядите.

Княжна засмеялась и замахала на меня руками.

— Катерина! Катерина, принеси ещё клюквы в сахаре! Вы любите клюкву в сахаре, Наташа?

— Не очень-то.

— Вы просто не пробовали нашей клюквы! Дикая, живая клюква, для меня каждый год собирают. Мне без неё и жизнь уже не в радость. Катерина! Где там клюква? Она не верит мне на слово!

— Прошу вас, княжна.

— Пробуйте, — велела Елизавета Александровна. — Не принимаю никаких возражений! Вы сами будете мне благодарны.

Я подцепила одну ягодку. Была она — как и полагается клюкве, дикая она там или сортовая, — кислющая.

— А благодарить меня не смейте, — продолжала Елизавета Александровна. — Даже не говорите ничего, или, Богом клянусь, я на вас разгневаюсь. Не полагается благодарить. Это неуместно. Лучше рассказывайте, рассказывайте. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо.

— Вы опять, — она погрозила мне пальцем и весело рассмеялась. — Не болейте, Наташенька.

Я обещала стараться. Катерина принесла крошечный фарфоровый заварник, разлила по чашкам чай и щедро разбавила его кипятком из массивного металлического термоса. Елизавета Александровна немедленно положила в чай клюкву, а потом пустилась в пространный рассказ о том, с кем и когда пила похожий чай.

— На самом деле, я хотела спросить, — вставила я, обнаружив её рассказе подходящую паузу. — Это ведь вы придумали привезти меня к шаману?

— Ну, конечно! Я вас как увидела, так сразу к соседям, а там и Андрея Андреевича вызвали, и Уэмо поставили в известность. В таких вещах нет места промедлению.

— Но почему к шаману?

— А он разве плохо вам помог? — хитро прищурилась княжна.

— Хорошо помог. Но шаманы — не врачи.

— Скажете тоже, — она махнула на меня рукой. — Вы, наверное, просто не знали хороших шаманов, потому для вас это всё внове. Так как вы? Что вы видели? Я даже клюкву не ем от нетерпения! Вы уж простите мне праздное любопытство, не томите старуху!

— Что я?.. Хм. Елизавета Александровна, мне всё-таки очень интересно про шамана. Расскажите, пожалуйста.

Зоя Игнатьевна испугалась до белизны, когда я заговорила с ней о шаманах. Дима пожимал плечами и не мог сказать ничего определённого. Вера Павловна говорила, что Уэмо не входит в число прихожан, а потому и знать о нём нечего. Татьяна, хозяйка магазина, отводила взгляд и бормотала что-то себе под нос. А ведь этот человек лил кровь слепой курицы, умел позвать из высоких слоёв и был неощутим в эфире.

В отличие от других жителей Дивноводного, Елизавета Александровна не считала тему шаманства запретной. Она недовольно поджала губы, но только потому, что я не удовлетворила её «любопытства»; про шамана княжна рассказывала легко и охотно. Может быть, дело было в том, что её предки были когда-то покровителями и настоятелями — а может, она искренне не видела в иноверцах ничего порочного.

— Шаманы говорят с духами, — Елизавета Александровна задумчиво постучала серебрянной ложечкой по блюдцу. — Вокруг нас тысячи духов! В каждом человеке дух, в каждом дереве дух, в каждом звере, в каждом кирпиче. Духи прекрасны и сильны. Все они говорят и выбирают человека, который умеет их слушать. А духи любят поговорить. Болтают и болтают! Обо всякой ерунде. Все чего-то для себя просят, то бус, то колокольчиков…

Наверное, скепсис был написан у меня на лице, потому что Елизавета Александровна рассмеялась и снова шутливо погрозила мне пальцем:

— Звучит не очень-то, я знаю! Но вы-то, Наташенька, спорить не будете. Кое в чём шаманы могут побольше вас, служителей!

— В чём это?

— Я велела не благодарить, но и дуру из меня не делайте! Я всё ещё рассчитываю на ваш рассказ! Вы же потому и пришли, что нам, воскрешённым, есть о чём поболтать?

* * *

— Воскрешённым?..

— Ну, или возвращённым. Инохэ, так говорят вейцы? Про тех, кого шаман забрал у духов. У нас хороший шаман, могущественный. Духи его слушаются. Сам Сай-я-линь говорит его голосом.

Она не шутила, кажется. Она глядела на меня с детским любопытством, странно сочетающимся с княжеским обликом.

— Это не следует называть воскрешением, — сухо сказала я. Внутри что-то мелко дрожало. — Слово «воскрешение» применяется к мёртвым, и приглашение гостя в тело погибшего Учение относит к тягчайшим из грехов.

— Но никто ведь не говорит о гостях! Катерина! Налей-ка нам ещё чаю и погуляй где-нибудь. Мы будем спорить о философии, ты такого не любишь!

— Как скажете, Елизавета Александровна.

— Пирог ещё мне Наташенька подарила.

— Подать?

— Неси!

Катерина Тихоновна казалась на своей службе невидимкой. Даже я, непривычная к прислуге, легко могла забыть, что она стоит за дверью и готова мгновенно откликнуться на зов своей хозяйки. На мой вкус, в этом было что-то категорически противоестественное — но именно это бабушка особенно ценила в официантах.

Звякнули приборы, зазвенел фарфор. В центр стола встало серебряное блюдо на ножке, украшенное тиснением с рыбами и цветами. На блюде лежал мой пирог, разрезанный на восемь частей — все они были такие ровные, будто Катерина на кухне держала циркуль и угольник. А пока я невидящим взглядом разглядывала узоры на изящной лопаточке для пирога, Катерина испарилась привидением.

— Вы, я так полагаю, подумали о дурном, — Елизавета Александровна отточенными движениями разложила пирог по блюдцам. Она удивительным образом сочетала аристократические манеры с властностью, граничащей с хамством. — О воскрешении мёртвых. Но это, как вы понимаете, не может быть нашим с вами случаем.

— Разумеется.

— Шаманы не воскрешают мёртвых. Самое большее они могут позвать дух на время, чтобы он мог ответить на самые важные вопросы. Но мы с вами умерли совсем недавно, тело было относительно цело и не успело остыть…

— Это не называется смертью.

— Разве? Спросите Диму.

— Спрошу.

— Спросите, — Елизавета Александровна изящно подёрнула плечами, а потом мне подмигнула. — Но, Наташенька! Вы разве не чувствуете, что я права?

Мне нечего было ей ответить. Я чувствовала себя вне всяких сомнений живой; во мне не жило гостя, мой разум не помутился, и даже эфир открывался мне как прежде. Не далее чем утром я проделала привычные упражнения и нащупала свои новые границы. Они меня умеренно разочаровали.

Ещё я смутно помнила, как я растворялась. И тогда, мне кажется, я почти увидела Бога — и подошла к нему гораздо ближе, чем позволяется живым.

— Мне тоже было трудно понять, — покровительственно сказала княжна и отломила вилкой кусочек пирога.

На мой взгляд, этот пирог следовало есть руками.

— Но вы поймёте. Со временем.

— Что случилось с вами?

— Я очень болела, — охотно сказала княжна. — Это чрезвычайно утомительно — болеть! А я ведь даже не была старухой! Во мне всё было сломано, дух отрывался от тела, в городе меня измучили процедурами…

Она перемешала чай изящным движением, ни разу не коснувшись ложечкой кружки. Жемчужные бусы красиво переливались в тёплом свете бра.

— И вы уехали в Дивноводное?

— Хорошее место, чтобы умереть! — княжна встряхнулась. — Но воды здесь дивные, Наташенька. Они починили моё тело. Но я всё равно болела, да…

«Плохо болела, — говорил, качая головой, тот мужик, что принёс мне кошку и рассуждал об умениях шамана. — Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт…»

— Это прошлой зимой было. Ко мне даже пригласили Веру, исповедать. Я сказала ей, что всё это очень обидно. Обидно, Наташенька, знаете? Я же даже живую клюкву едва успела попробовать! И вот Вера посоветовала мне поговорить с Уэмо. О живой клюкве, о дивной воде, о кедровом духе. И я, знаете ли, передала ему приглашение.

Уэмо не был дружелюбным человеком. Даже для княжны у него не было припасено лишнего почтения. Шаман был груб и невоспитан, зашёл в комнаты в сапогах, притащил свой пыльнющий ковёр. Устроил безобразный допрос: кто были твои предки, кому они молились, не преступали ли Учение, не звались ли воронами. Назначил плату — всякое ружьё семьи, что стреляло в Дивноводном.

Елизавета Александровна обещала.

— Он держал меня за руку, когда я испустила дух. А потом позвал обратно, чтобы дух прикрепился к телу, как надо. Потому что шаманов слушаются свободные духи!

— Это не называется воскрешением.

— А, — она махнула на меня рукой, — как скажете. Термины вы лучше знаете.

Я коротко кивнула. «Термины» — и законы Тайного знания, — я знала лучше княжны, которая считала, что её воскресил шаман.

— Я не для того пригласила тебя, Наташенька!

— А для чего же?

— Так ведь говорить о смыслах!

Я не нашла, что ей ответить, и вместо этого разломила вилкой пирог.

— Что ты видела? — жадно спросила Елизавета Александровна. — Ты видела Его? Ты видела свет? Что Он сказал тебе?

Тогда, плавая в пустоте и свете, я что-то слышала. Но что бы это ни было, я никак не могла поймать его за хвост.

— Иногда сны — это просто сны, Елизавета Александровна, — спокойно сказала я. — В горячечном бреду мало откровения.

— Но ты что-то видела. Ты не могла не видеть!

— А вы?

— О, я видела Его, — она расплылась в широкой улыбке и театрально всплеснула руками. — И он мне рычал!