Глава 18. Стучите громче
Следующий раз я проснулась рывком и выпрямилась так резко, что заныли рёбра и закружилась голова.
Было темно, только сверху на меня падал рассеянный свет. Спиной я опиралась на лестницу, на коленях лежал фонарик, у ног валялась картошка.
Картошка была сухой. Полы — тоже. Тыквы ровным пузатым рядочком стояли под полкой с закатками, репа горделиво дремала в ящике с песком и золой.
И, конечно, в погребе не было никаких рыб. Решительно ни одной.
Чушь какая-то.
Я потёрла виски, окончательно прогоняя сон, и сообразила, от чего проснулась: в мою дверь определённо стучали, настойчиво и громко. Кое-как встала, болезненно поморщившись на звук разрываемой ткани — кажется, я зацепилась ночной рубашкой за один из многочисленных гвоздей, — подхватила случайную банку с помидорами и вылезла наружу.
День уже вступил в свои права, бросил на пол длинные линии света и повис в комнате серебром пылинок. Ночью кошка притащила новую придушенную мышь и разместила её прямо на аккуратно стоящих у кровати тапках; пришлось брезгливо спихнуть её пока на пол. Ещё я накинула платок — и всё-таки успела открыть дверь раньше, чем Дима принял решение её выламывать.
Вид у него был слегка дурной, хотя у меня, наверное, не лучше: я ведь даже не причесалась. На веранду щедро нанесло снега, и сейчас в ней Димой-бульдозером была пропахана траншея, а по краям шли точки кошкиных следов и галочки, оставленные птицами.
— Ты в порядке?
Я неопределённо пожала плечами. Я пока сама не понимала, в порядке ли я.
— Меня остановили у школы, — Дима решительно взял меня за плечи и переставил глубже в прихожую, зашёл внутрь сам и закрыл дверь. — Попросили проверить по-соседски… Пётр Васильевич был очень обеспокоен.
— Пётр Васильевич?..
В моей голове всё ещё кружила сияющая рыба, и смысл его слов доходил до меня с большим опозданием.
— Ты не пришла на урок, — Дима потрогал лоб и, оттянув веко, посветил мне в глаз фонариком.
У него были сухие руки, а от света хотелось часто-часто моргать, и…
Тут я наконец спохватилась и, вывернувшись, бросилась в комнату к часам.
— Твою мать!.. Прости своей дочери момент слабости… твою мать, твою мать, твою мать!
Я заметалась по комнате, наскоро расплетая то чудовище, в которое превратилась моя коса после сна, и на ходу выпрыгивая из носков. Свитера полетели из шкафа всей стопкой разом, колготки я сдёрнула с батареи, рубашка… рубашка…
— Я никогда не опаздываю на работу, — я натягивала колготки, не особенно заботясь о том, что на меня смотрит мужчина. В конце концов, я собиралась с этим мужчиной спать, и вообще, он врач, он меня откачивал, что он там не видел. — Никогда! Не понимаю, почему не сработали будильники. У меня два будильника. В Дивноводном есть часовой мастер? Мне будет очень нужен часовой мастер!
Дима молча сгрёб все свитера в охапку и уже собрался плюхнуть их на письменный стол, когда вдруг замер:
— Наташа?
— А? — я замерла в позе цапли, на одной ноге и с гармошкой колготок где-то на уровне колена.
— Это… что?
— Где? — я вытянула шею, но чуть не навернулась.
— Это… хм. Да не мельтеши ты!
— У меня там дети!
— Не переживай, их пристроили дорожки чистить, во имя Плана.
— Не богохульствуй.
Дима махнул на меня рукой, я наконец победила колготки, подошла к столу…
Я хорошо помнила, чем была занята весь вчерашний вечер. Я пыталась убедить себя, что противоестественная дичь, которая творилась в Дивноводном, всё ещё поддаётся хоть какому-то контролю и осознанию. Кажется, тетрадь я оставила на столе — но я со всей определённостью не посыпала её чешуёй.
В первый момент чешуя показалась мне серебряной, сверкающей; крупные блестящие чешуинки — одна к другой, как большие пайетки с праздничного платья. Потом, проморгавшись, я сообразила, что всё это было игрой света; чешуя как чешуя, крупная, рассыпанная по всему столу и поверх моей тетради с каракулями.
Чешуя была совершенно сухой. Я с трудом представляла, что нужно сделать, чтобы получить такую картину. Почистить рыбину, промыть отходы в сите и разложить на газете сушиться?.. Это было совсем не похоже на остатки вчерашнего ужина с сушёной воблой или чего-нибудь в этом роде. Скорее… на что-то ритуальное.
Я мысленно отвесила себе леща. Тьфу, и здесь тоже рыбы! Остановись, Наташа, одумайся. Ты инквизитор, тебе везде мерещатся ритуалы. Это не значит, что ритуал существует на самом деле! Разве ты слышала когда-нибудь хоть что-то о ритуалах, требующих рыбьей чешуи?
С другой стороны, о ритуалах, требующих крови слепых куриц, я тоже раньше ничего не слышала.
— М-м-м, — весомо сказала я Диме, захлопывая тетрадь. — Так что с часовым мастером? Здесь есть часовой мастер?
И всунула ему в руки тяжёлый механический будильник, а сама закопалась в шкаф в поисках подштанников.
— Кажется, ты просто забыла его завести.
— Я никогда не забываю завести будильник, — отмахнулась я.
— Н-да? Ну, загляни к Зыковым, у них средний летом подрабатывает ремонтом. Так-то он больше с фотоаппаратами… Второй у тебя электронный?
— Будильник?.. А. Да. И оба не сработали. Ну что за утро!
Я нырнула в свитер, побросала в сумку свои записи и футляр с карандашами, запихнула косу под шарф.
— Ты идёшь?
— Да. Наташа. У тебя точно всё в порядке?
— Лучше некуда, — мрачно подтвердила я, обуваясь. — Мне бы успеть хотя бы ко второй группе. Если ребята из первой не разбежались, можно посадить их вместе… хотя у них не совсем совпадают темы… и мне дали кабинет на четыре стола, но я могу попроситься к Анне Дмитриевне, у неё обычно пусто в это время…
— Тебе бы позавтракать, — Дима пустил меня в дверях вперёд и оглянулся с каким-то растерянным лицом. — Ты чуть не умерла, и восстановление…
«Чуть не умерла», — так он сказал.
«Чуть».
— Всё в порядке, — соврала я, постаравшись придать голосу вес. — Спасибо, что зашёл.
* * *
Служение знанием означает непрестанный поиск истины, главенство правды над ложью любой красоты, первичность вопроса перед ответом. Каждый, кто избрал этот путь, обещает не повторять из раза в раз затверженные слова, но уметь поставить их под сомнение; обещает будить в своих слушателях искру интереса и раздувать из неё пламень; обещает вдохновлять и поддерживать, не прекращая и собственного искания.
Я — негодная служительница знанием. Тот день окончательно убедил меня в этом.
Уроки я отвела, пребывая в том душевном состоянии, когда из трёх сказанных слов сознания достигают два, но одно из них — не то, что произнёс собеседник. Стыдно признаться, но я допустила ошибку в цитате из Постулата, перепутала Андрея Незваного и Андрея Названного, а в обсуждении отражений в эфире очевидно запутала учеников только больше. Если бы я была Петром Васильевичем, я сочла бы уместными беседу дисциплинарного плана и лишение привилегии обедов в школьной столовой, благо лишить меня какой-нибудь премии он никак не мог бы, потому что платит служителям Орден.
Пётр Васильевич, однако, за обедом лебезил, лично доливал мне чай и нервно извинялся за всё сразу: низкую успеваемость учащихся, маленькие классы и даже то, что для моих уроков не был закуплен «демонстрационный материал», что бы это ни было. Я вяло кивала, думая о своём. И только минут через десять сообразила, что такой пугающий эффект на директора оказало вовсе не моё опоздание, а то, что школьники при уборке двора воздвигли над кошачьим захоронением снежный монумент, и именно так Пётр Васильевич узнал о стихийно организованном на его территории кладбище.
— Это совершенно безопасно, — уверила его я.
И понадеялась, что Соня Чернова, наученная своим дядей невесть чему, не решит сотворить над почившей кошкой каких-нибудь своих ритуалов.
Последней группой в тот день у меня были ребята, которых я внутри себя называла «отстающими» (чего, опять же, не следует делать хорошей служительнице знанием, ведь в душе каждого ищущего скрыты сила и способность к росту). Ребята маялись и затруднялись в ответ на все мои вопросы, а я маялась и затруднялась в ответ на их громогласное молчание. Разошлись мы, взаимно недовольные друг другом: мне претило жаловаться на результаты собственной профнепригодности директору, но и погружаться в Тайное знание при таких пробелах в Богословии было затруднительно.
Важнейший навык каждого, кто решил прикоснуться к магике, — умение освободить сознание от оков всяких конкретных ощущений и возвести их в чистые идеи. При должном старании это доступно совершенно любому человеку; я не раз и не два проводила упражнения посвящённых разных уровней, а также помогала увидеть сияние эфира неподготовленным людям. Расслабление, должный настрой и душевное стремление — вот и всё, что требуется начинающему; однако, сложно создать настрой, если человек не понимает половины из сказанных тобой слов и даже не пытается их понять.
Свобода сознания. Чистота намерений. Абстракции и идеи. Контроль. Внутренняя тишина. Контроль…
Я в порыве слабости постучалась лбом о доску и принялась с ожесточением смывать с неё свои схемы.
Что уж дети — если в моём собственном сознании творилось то, что в нём творилось!
Рыба. Плавающие тыквы. Чешуя на столе. Рыба, которой не было. Тыквы, которые не плавали. Чешуя, которая взялась из ниоткуда. Я умею отличать видения от жизни, и ничего из этого не было видением, но и правдой это быть никак не могло.
А ещё Евгений Рябов, тело которого исчезло из морга на земле, где шаманы умеют возвращать мёртвых. И «воскрешённая» княжна, которая считала нас с ней похожими.
Я по-прежнему не чувствовала в себе ничего нового — кроме привычки нырять в эфир едва ли не каждые десять минут и пристально вглядываться в собственную тень.
Всё это решительно никуда не годилось. Переворачивающим стулья школьникам я грозно пообещала контрольную работу и перевыставление по её итогам оценок по Богословию в аттестате. Потом я столь же безжалостно велела дежурным лично отчитаться об уборке в классе техничке Марии Игоревне и сочла, что на сегодня мои способности к служению окончательно исчерпаны.
К счастью, Дима меня не встречал. Вышло бы до крайности неловко. Я завязала шарф плотнее, подняла воротник пальто, сунула руки в варежки и зашагала к дому вейского шамана Уэмо.
Я должна быть ему благодарна, и я благодарна. Но ему придётся ответить на мои вопросы. Он расскажет мне всё в подробностях, даже если ради этого мне придётся напомнить ему о гневе Ордена, который может обрушиться на иноверца, практикующего дурные ритуалы.
Снег был белый-белый, только на крышах здесь и там темнели круги и полосы, оставленные дымом от печных труб. Белые шапки пухли на заборах и свешивали бока в разные стороны. Снег налип на почтовые ящики и примёрз — в одном месте жители счистили его скребком, обнажив выписанным чёрным по голубому номер дома, но большинство заборов стали теперь безымянными.
К дому шамана не была почищена дорожка. Снег лежал сплошным белым ковром, сияющий и почти нетронутый — виднелись только редкие кошачьи следы-точки. Синий заяц тоже был весь облеплен снегом; любопытно стригущие уши превратились в сугробы, а зажатая в зубах травинка — в веточку хлопка. Заяц припал к земле, все четыре лапки и хвост замело.
Уэмо говорил, что я для него свечусь, как фонарь, и ему это бьёт в глаза. В этот раз он, однако, не счёл нужным выйти и начать на меня ругаться. Я по-прежнему не могла услышать его в эфире, но дымок над трубой тянулся, а шаман всё-таки не был княжной, и назначать встречу с карточками здесь было не нужно.
Я ступила в снег, ломая галошами наст. Провалилась почти по колено — тьфу, что бы ему не чистить дорожки, как это делают все нормальные люди! — кое-как выбралась к калитке и с силой постучала.
* * *
— Уэмо! Уэмо, откройте. Уэмо!
Я замолотила сильнее. Шапка снега поползла с забора и ухнула вниз. Где-то закричала птица.
— Уэмо!
Я прислушалась. Дверь не скрипела — но я не помнила, скрипучие ли здесь двери. Снег не скрипел тоже. Хотя кто его знает, до чего вейский шаман договорился со своими духами?
— Уэмо!
Где-то забрехала собака. Я дёрнула калитку в одну и в другую сторону — её пришлось бы здорово раскапывать, чтобы открыть, но помимо прочего она была ещё и заперта: в щель виднелся переброшенный крюк.
Я прищурилась. Взлом — нарушение закона, а я — негодная служительница.
Совесть моя спала крепким сном.
Мне понадобился от силы десяток секунд, чтобы найти в эфире тень крюка, выпутать его из кольца и подтолкнуть вверх. Звякнуло.
Я снова дёрнула калитку: её верх поддался легко, а низ безнадёжно увяз в снегу. Я раскидывала его ногами, расчищая хотя бы какой-то просвет и надеясь, что здесь нет каких-нибудь металлических частей, которые наверняка примёрзли бы намертво. У калитки наметённый снег доходил мне до середины бедра и тянулся вверх тонкой вуалью, но сегодня я была глуха к этой девственной красоте и безжалостно разбивала её валенками.
Я как раз подумывала, есть ли у шамана будильник и смогу ли я через эфир заставить его зазвенеть и разбудить всё-таки этого колдунишку, когда сверху вдруг раздалось:
— Натлексевна?..
Я задрала голову и поморгала. Над забором торчали ярко-красные вязаные варежки, а выше виднелись чёрные глаза и шапка с помпоном.
— Здравствуйте, — неловко сказала я, силясь узнать голос, а потом сообразила: — Соня? Как ты туда забралась?
— А я на конуре стою, — бесхитростно сообщила мне девочка, а потом снова закрылась: — Вы к дяде?
Я немного отошла от калитки, чтобы видеть её лучше. Судя по всему, даже с конурой ей не хватало роста, потому что Соня то вытягивалась, и тогда я видела её нос, то исчезала за забором почти полностью.
— Я хотела поговорить с Уэмо.
— У вас не получится, — глухо сообщила Соня из-за забора. Потом раздались шуршание и хлопки: кажется, она раскапывала калитку, и у неё, в отличие от меня, была лопата. — Проходите… Но дяди нет.
Я отряхнула валенки, помогла Соне с калиткой и вошла во двор.
Здесь тоже было снежно, но следов больше — похоже, где-то прятался проход на соседний участок. По небольшой расчищенной площадке гуляли куры, в том числе и знакомая мне слепая, а яркий петух гневно глядел на меня с сугроба. Сторожевая собака ленилась сторожить: из конуры торчал только мохнатый хвост.
— Я могу подождать его здесь? — рассеянно спросила я, рассматривая протоптанную дорожку к дровяному сараю.
— Можете, — с небольшой паузой сказала Соня. — Но это будет не очень удобно. Натлексевна, он ушёл.
— Надолго?
— Не знаю, — она пожала плечами. — По-разному бывает.
— Куда-то далеко?
Соня посмотрела на меня и вздохнула, будто я задавала глупые вопросы. А потом сказала:
— На лыжах.
Я нахмурилась.
Конечно, в Дивноводном ходили на лыжах. На уроках физкультуры школьники исправно кружили по посёлку, а кое-кто из жителей и за покупками предпочитал бодро съехать по лыжне. Но как далеко так можно было бы уйти? Местные и летом-то почти не ходили в лес, а зимой — и подавно; разве что Зыков со своей неистребимой страстью к охоте ещё и сунулся бы, но в основном жители посёлка предпочитали спрятаться на время холодов в собственных домах. Места здесь были довольно дикие, а в некоторые зимы хищники подходили так близко, что разоряли мусорки и задирали собак. Но вейский шаман понимал животных и слышал духов. Наверное, он и шатунов не боялся.
— Ушёл в лес?
Соня неопределённо пожала плечами, но всё-таки призналась:
— К родне.
— К вейцам?
Она кивнула.
— В вейский посёлок?
— В цимь, — поправила она. — Это… ну, наверное, примерно посёлок.
Я запомнила для себя, что про вейцев всё-таки нужно узнать подробнее. Дима упоминал, что сюда возили студентов — если так, то должны быть статьи в научных журналах, публикации, может быть даже диссертации или монографии. Так или иначе, вейская культура должна быть описана, пусть и не во всех деталях. Возможно даже, из литературы можно будет почерпнуть что-то о местном шаманизме и о том, что здесь называлось духами; вряд ли исследователям из города показали ритуал воскрешения, но какие-то описания вейских традиций могли навести меня на нужные мысли.
Определённо, я поищу книги и выпишу их по почте, если потребуется. Но пока я с интересом рассматривала раскрасневшуюся от холода и прыгания по будке Соню. Стоящая колом шуба была ей велика и явно досталась девочке с чужого плеча.
— Ты присматриваешь за домом?
— За курами, — неохотно сказала она. — Они дурные. И по ночам к домам подходят ласки.
— И печь топишь?
— Так только, чтобы дом не промёрз.
Я попросила показать мне комнату с ковром, в которой проснулась тогда после кладбища, — и ожидала, что Соня откажется пускать меня внутрь без хозяина, но она спокойно проводила меня в дом. Ковёр был свёрнут, полы вычищены, а на стенах в стройных рядах развешанных бубнов, колоколов и фигурок кое-где зияли дырки. Я не стала заходить, чтобы не нанести снега: в доме было теплее, чем на улице, но раздеваться не было никакого желания.
Тем более я и с порога чувствовала: эфир здесь был тих. Если в нём и были следы ритуала — не могло не быть! — их следовало искать раньше. За то время, что я тонула сперва в жалости к себе, а потом в поцелуях и полуночных бреднях, все они смылись.
Чистое, спокойное место. Фигурка неизвестного животного, висящая под потолком, хранила в себе прикосновение светлого человека.
— Спасибо, Соня, — задумчиво сказала я, так ничего и не поняв и не решив. — А когда вернётся Уэмо? Надолго он уходит?
Соня безразлично пожала плечами:
— Да может и на всю зиму.