Глава 19. Антимонии

Каждое утро я спускалась теперь в погреб, и сила моя растекалась по выписанным на стенах узорам и барабанила по фанерному полу кристаллами ляписа. Потом я клала на пол подушку, опускалась на колени и отпускала сознание, силясь почувствовать то ли в лесу — рык, то ли в своём доме — гостя, то ли в самой себе — одержимость.

Я могла просидеть так и час, и полтора, дыша в унисон с вибрациями эфира и повторяя одно за другим служительские упражнения. Увы: ни одно из них так и не приблизило меня к пониманию.

Никакой воды не было, как не было рыб, как не было чешуи на моём столе, как не было противоестественного сияния. Были только соленья, все из которых стали кислее из-за постоянного воздействия моей силой.

Но я не сумасшедшая ведь, верно? Я видела то, что видела; и даже если представить, будто всё это мне показалось, чешую видел и Дима тоже! Значит, она была на самом деле? И потом исчезла — но куда?

Я даже всерьёз рассматривала параноидальную идею, будто у меня в подполе завёлся неведомый недоброжелатель, большой любитель жутковатых розыгрышей. Пустил воду в погреб, подсветил фонариком, потом откачал. Рассыпал чешую по моим записям, а потом бережно смёл её кистью в кулёк и вынес вон, не оставив ни единого следа в белом снегу.

Но это ерунда ведь, верно?

Я могла бы ещё заподозрить, будто всё это — шаманских рук дело. В посёлке, однако, многие знали об его отъездах и повторяли безо всякого сомнения: Уэмо уходит, когда ложится достаточно плотный снег, и возвращается, когда ему вздумается.

Когда ко мне явилась рыба, Уэмо уже не было в Дивноводном.

В конечном итоге я составила сухое письмо, в котором формально перечислила наблюдаемые мной мистические события. В этот раз мне даже не удалось сопроводить их записью астральных узоров, так что я предполагала, что послание отправится прямиком в архив, в отсек для неподтверждённых свидетельств.

Сила служителя — в силе его духа. Нельзя подняться по ступеням сколько-нибудь высоко, не научившись усмирять свои сомнения и тревоги. Так и я продолжала спускаться в погреб для упражнений, но в остальном старалась оградить себя от бесплодных размышлений о природе сияющей рыбы и о том, не следует ли мне искать душевного исцеления.

К моей большой удаче, в посёлке было достаточно занятий, которые могли занять мою голову.

Дивноводное усыпало снегом, лёгким, серебряным — на опавшие хлопья первых дней легла мелкая хрусткая крупка. На площадь перед церковью вынесли широкие фанерные ящики с лампочками: в них мигающий свет плясал по слоям фигурно вырезанного картона, иллюстрируя сцены из Уроков. Часть ящиков явно вышла из мастерских Ордена, я узнавала и клейма, и то, как у нас принято было вырезать контуры деревьев и гор — служители собирали их из черт, неразличимых для необученного человека. Но были здесь и самодельные картины, выполненные прихожанами. Особенно удалась история о Григории Щедром: к его рукам неизвестный творец привесил на нитках настоящие монетки.

Ещё давали представления. В один из четвергов исполняли гимны; местный хор пел не очень слаженно, но душевно, а у Веры Павловны вдруг обнаружилось умение брать чистые высокие ноты. Борис Евгеньевич Зыков грозился добыть в лесу что-нибудь эдакое на праздничный стол, но его изо всех сил отговаривали: пусть даже ты видный охотник и в прошлом местный егерь, а всё-таки не шаман, и соваться зимой в глубину леса зазря не стоит.

К концу декабря я наконец сочла, что пробелы в Богословии можно, прикрыв глаза от святотатства, счесть закрытыми. Мы провели большое, умеренно содержательное собрание, я смилостивилась и пообещала не требовать от Петра Васильевича исправления оценок в аттестате, и мне даже подарили коробку конфет, привезённых из города — это оказалось удивительно трогательно. А уже в понедельник мы попробовали первое из упражнений — размышления над пляшущей тенью.

— Прислушайтесь к плечам… попробуйте напрячь их — и расслабить… раскройте грудную клетку, сделайте глубокий вдох… нарисуйте волну мягкой ладонью… ваши руки парят, они свободные и тёплые, в голове лёгкий туман, спокойная пустота… медленный выдох…

Я не раз и не два вела общие встречи, а на младших ступенях мне приходилось работать с простыми людьми. Я добавляла в голос тех вибраций, что резонируют с самыми ясными слоями эфира, и погружала слушателей во внутреннюю тишину — но пока, конечно, терпения школьников хватало не на многое.

Зимние праздники — время, когда грань между тонкими материями и реальностью особенно тонка. На севере даже совершенно необученные люди могут увидеть светящиеся следы в небе; каждый год в больницы привозят сотни людей, погруженных в меряченье — особый вид психического расстройства, от которого страдают неподготовленные к взаимодействию с эфиром люди. Для больных характерны психотические проявления, от судорог и галлюцинаций до песен на неизвестных языках. Но в школе, конечно, ничего такого не произойдёт: я умею направить внимание человека так, чтобы он увидел и почувствовал не большее, чем то, к чему он готов.

— Сосредоточьтесь на тенях… отпустите своё сознание… когда наши души в беспокойстве, суетный разум стремится рассмотреть в тенях образы. Тогда нам кажутся лица, силуэты зверей… однажды на пути Тайного знания мы учимся видеть знаки и смыслы, которые тени содержат на самом деле. Но прежде всего мы должны отринуть всё кажущееся… успокоить сознание… вы смотрите на тени — и видите лишь их… позвольте мыслям течь и становиться тише…

Я дышала вместе с ними — и заставляла себя забыть о рыбе так же, как забывала о мелькнувшем в пламени мимолётном образе.

* * *

Всю неделю перед зимним празднованием в школе мастерили фонарики.

Пятнадцать лет назад, когда я пришла в Орден, я представляла себе службу совсем иначе. Я желала посвятить себя духовному поиску, стремлению к свету, открытию новых смыслов и новых граней Вселенной. Я думала, что стану успокаивать мятущиеся души, дарить утешение горюющим и пробуждать сострадание в ослепших. Я мечтала заглядывать в глаза, словно в зеркало, видеть будущее в сплетениях линий, слышать музыку за биением человеческих сердец и вытравлять из них тьму.

Что ж, всё это у меня было тоже. Но моя дорога, полная тишины и растворения в эфире, всё равно привела меня в провинциальную школу. И здесь все мои слова о внутренней тишине, смыслах и законах мироздания были забыты сразу же, как я выставила на стол рулончик алюминиевой фольги и листы с вычерченными знаками.

— По одному шаблону в руки, — предупредила я, раскладывая их на своём столе. — Разбираем по чертам, здесь почти все должны быть вам знакомы, я помогу со сложными элементами…

Зимние праздники в широком смысле длятся чуть больше месяца. Они начинаются со дня памяти Павла Строгого, который впервые почувствовал огонь творения и Божественный План; за этим следуют неделя Ранодневья и неделя Мыслителей, в честь которых и выставляют на площади картины. Самый же большой праздник — День Слышащих: тогда читают Уроки о мыслителях, открывших людям силу эфира. Это торжество давно вышло за порог церкви и обросло массой бытовых ритуалов, и почти у каждой хозяйки был свой коронный рецепт праздничного пирога.

Так и с украшениями для свечей: люди частенько делают их совершенно бездумно, просто повторяя чужой рисунок. Уверена, все мои ученики сотворили уже сотню таких бессмысленных поделок. И всё же я вела Тайное знание, а не мелкую моторику для младшеклассников, и потому в первую очередь требовала каждого объяснить, что именно он станет делать.

— Треугольник, — уныло бубнил белобрысый Петя, которому вся моя наука была чистым мучением, — носом вверх, огонь. Крест, уксус…

— Они соединены, — мягко заметила я. — Треугольник и крест.

— Э-э-э… сурьма?

— Вы уверены?

— Ну сурьма же.

— Пётр, вы разводите антимонии.

Паренёк моргал глазами, как сова. Конечно, он не понял в моих словах ни иронии, ни намёка.

— «Антимония» — одно из старых названий сурьмы. В Уроке о Петре Отравителе, вашем, между прочим, тёзке, рассказывается о судьбе монастыря Парящей Змеи… Вы не читали этого Урока? В монастыре Пётр стоял выше многих и занимался алхимическими изысканиями. Он выделил некое вещество, которое дарило сытость и полноту духа, и поделился им со своими братьями. Все они умерли, но в течение многих лет Пётр и другие алхимики вели пустые споры и исследования. Ослеплённые гордыней, они ложно поняли смысл искания и отрицали поражение. Не желая остановиться, они раз за разом травили людей, прежде чем признали, что антимония есть яд, но не источник волшебного исцеления. Теперь мы говорим: «они разводят антимонии», — о людях, которые тонут в долгих бесплодных разговорах вместо того, чтобы осознать, что совершили ошибку. Так и вы, называя этот символ сурьмой, разводите антимонии.

— Не сурьма, — согласился бедный ребёнок.

И я подтвердила:

— Не сурьма. Давайте я подскажу вам, что это одно из первичных веществ, отец всех металлов…

Кое-как мы всё-таки дошли до того, что узнали в сульфуре сульфур и вспомнили о содержащейся в нём идее вездесущей энергии жизни и произведения в мир духов. Потом мы кое-как соединили этот смысл с управляемым знаком Рака процессом, растворением. Отец Пети был военным в мирное время, и для него мы выбрали в символы дверь; я добавила нужный знак в шаблон, и Петя отправился наконец-то выдавливать черты на металле.

У него должен был получиться выпуклый узор на удлинённом треугольнике в две фаланги длиной. Потом мы вырежем его по контуру, края зашлифуем, а в верхнюю часть проденем нитку. Такие пластинки — от двух до двенадцати — надевают на крылья подсвечника. Горячий воздух от свечи поднимается вверх, толкает лопасти, и фигурки вращаются вокруг основы, разбрасывая вокруг тени и показывая им скрытые в знаках идеи.

Тёмная часть зимы — хорошее время, чтобы впервые попробовать увидеть сияние, недоступное человеческому взгляду; ещё лучшее, чтобы говорить о тенях, вестях, видениях и предсказаниях.

Пока моим ученикам не могли открыться глубокие абстракции, но это не значило, что им не следует стараться. И, снова и снова разбирая эмблемы табеля и дополняя шаблоны теми смыслами, которые мои ученики хотели выразить, я приглушила верхний свет и говорила сперва о том, что алюминий не терпит грубости.

А потом — о том, как намерение становится вещественным, и о том, как душевное движение отражается в эфире, и о том, что каждое зерно идеи падает в тонкие слои, и не всегда можно сказать, какое из них прорастёт. Я позволила словам течь, а голосу — становиться всё тише. В начертанных школьниками линиях пока нет чистоты и почти нет силы, но даже искры её, вложенные собственным трудом, стоят гораздо больше бездумных поделок.

Я прикрыла глаза. Эфир открывался мне покоем и теплом. План мудр; Всевышний милостив. Человек ропщет на отмеренную ему судьбу лишь потому, что не понимает её значения. Разве не вижу я сейчас смысла в своём служении, даже если никогда его не желала?

Я почти произнесла благословение, когда девчоночий голос произнёс звонко:

— Натлексевна! Оно светится!!

— Светится?

— Ой! Светится!!

— Ты как это сделала?

Я поднялась, и гомон подутих: школьники часто забывали меня бояться, но шлейф энергий, тянущийся за каждым служителем, вырванным из эфира, даже последним хулиганам внушал некоторый трепет. Голоса стихали, головы опускались ниже, а когда я подошла к предпоследнему столу в среднем ряду, на класс упала взволнованная тишина.

Подвеска не светилась. Конечно, она не светилась: это воздействие, доступное хорошо обученному служителю, но никак не школьнице. Она не светилась — но и блестел алюминий совсем не так, как поделки на всех других партах.

Соня сгорбилась и смотрела куда-то вниз. А её работа поблёскивала маслянистым узором эфира.

Я прикрыла глаза, провела над фигуркой ладонью: Соня выбрала один из простых шаблонов, круг с пожеланиями здоровья и телесной бодрости. Все линии были вычерчены в точности, в каждую — вложена сила, ровным мягким потоком без всплесков и разрывов. Это требует хорошего владения собой, ясного внимания, умения сосредоточиться на намерении. Прекрасные качества для служителя.

— Очень хорошая работа, — сказала я. — У тебя большой потенциал, Соня.

Она молчала.

— Подойди ко мне после урока. Петя, покажите-ка ваши успехи…

Соня так и сидела, низко опустив голову. Пётр не отличался духовными навыками, зато работал аккуратно, и его подвеска вышла сделанной весьма достойно. Я поправила одну завитушку и добавила своё благословение, а потом переключилась на вертлявую Настю, которая здорово начудила с чертами. Но, как я ни старалась придать происходящему обыденный вид, нервозность осталась висеть над кабинетом.

Я видела, как ребята оборачиваются и поглядывают на Соню. Я знала эти взгляды; в них есть любопытство, опаска, иногда зависть; кто-то наверняка сотворил защитный знак. Неизбежные спутники всякого человека, умеющего нечто, неподвластное всем другим.

— А куда вешать будем?

— Куда решите, — я пожала плечами. — Если у вас дома ставят свечу подходящего размера, можно дома. Если нет, приходите в церковь, у Веры Павловны наверняка найдётся место.

— Это не в школу?

— А школе зачем ваши личные пожелания?

Эта новость вызвала воодушевление: я как-то не подумала даже, что здесь может быть принято оставлять поделки в классе — мне в этом виделось что-то глубоко неправильное. Зато теперь и Настя постаралась немного больше, и вторую половину её работы можно было с натяжкой назвать пристойной.

Предсказуемо, конец занятия превратился в беспорядок: кто-то уже закончил и стряхивал стружку в мусорное ведро, кто-то торопился поправить черты раньше, чем я увижу ошибки, кто-то совал мне пластинки для благословения. Володя выпросил второй шаблон, Нюра расспрашивала про то, как правильно сориентировать подвеску по сторонам света («Она вращается, Нюра! Какие стороны?!»), Лена, зардевшись, спрашивала, нельзя ли отрезать ещё кусочек ленты, для брата, который проболел этот урок. В суете я, конечно же, не уследила за Соней.

Петя, ворча что-то про антиномии и очевидно путая их с антимониями, переворачивал стулья и проверял, не осталось ли где-нибудь забытого мусора. Я пересчитала шаблоны и собрала инструменты — нужно будет вернуть Андрею Борисовичу, который ведёт труды у мальчиков. Побарабанила пальцами по краю стола. Глянула на дверь.

Выбор учения — личное дело. В любой стезе талант значит куда меньше старания: как бы щедро ни одарила тебя природа, благоволение без вложенных времени и сил обратятся пустотой. Никто из нас не может прожить чужую жизнь; я имею право дать совет, выслушать сомнения и развеять их, предложить, направить… и должна достойно принять чужое решение, даже если нахожу его неверным.

Я дважды говорила этой девочке, что готова взять её в ученицы. Но не могу же я заставить, верно? Это запрещает Постулат и равно здравый смысл; что за толк учить человека, который не хочет учиться?

— Натлексевна!..

Петя выглядел смущённым.

— Тут это… Соня… оставила.

Он как раз дошёл до последних парт — между ним и мной торчали рога поднятых стульев. Теперь парень топтался в проходе и то тянул руку, то опускал её, явно не решаясь дотронуться.

— Это совершенно не опасно, — вздохнула я.

Но, видя его сомнения, всё-таки подошла сама.

Пластинку со знаками Соня оставила в полке стола — сунула глубоко, так, что Петя и не заметил бы, если бы не свечение. Странные блики пузырились на дереве, плескались, как свет луны на воде.

В этой девочке было много силы — дикой, необузданной силы, с которой она сама не знала, что делать. Сколько уже держится это сияние, двадцать минут, тридцать?

Я не была уверена, что сама смогла бы сделать что-то подобное без большого старания. Вера Павловна, я полагаю, не могла даже во время своего восхождения, иначе не остановилась бы на четвёртой ступени. А эта девочка — школьница, не проходившая ни одного посвящения… кроме шаманских, может быть, но об этом мне ничего не было известно.

Я подцепила фигурку пальцами и вытащила на свет. Хорошая работа, простая и чистая. Нужно будет отнести в церковь…

— Натлексевна… вы учиться её позовёте, да? Служительскому?

— Если она захочет, — ровно сказала я.

— Ей мать не разрешит.

— Почему это?

— Ну… она странная.

— Все мы странны в той или иной степени… Спасибо, Петя. Вы сможете отнести Андрею Борисовичу инструменты?

Он заверил меня, что всё будет сделано в лучшем виде.

* * *

С моего прошлого визита синий заяц утоп в снегу ещё больше: теперь из сугроба торчал только задранный вверх помпон хвоста, тоже синего в серебристую крапинку, а вот припавшую к земле переднюю часть зайца замело полностью. Какое-то время я стояла перед статуей, не понимая, зачем на неё смотрю. Хорошая работа; может, не очень искусно сделанная, но светлая, хранящая в себе отпечаток хорошего человека…

В зайце было что-то неправильное. Мне казалось, если я посмотрю ещё немного, я пойму, что.

Так и не найдя в себе ответа, я постаралась вспомнить, как выглядел двор Уэмо изнутри и куда вели утоптанные дорожки в снегу. Слева суетились куры и стоял дровяной сарай, а вот справа… Мне казалось, что именно с той стороны и должен был быть дом Сони.

Здесь, в отличие от дома шамана, проход был расчищен. Под ногами скрипел снег, в эфире плескались пятна человеческих душ, а к забору был подведён замок.

Мне пришлось нажать на него четырежды, прежде чем в доме наконец хлопнула дверь. Угрюмость была, похоже, семейной чертой: высунувшееся из-за калитки мальчишеское лицо можно было сфотографировать и выставить как олицетворение смертного греха уныния.

Мальчику было лет шесть или семь. Огромная меховая шапка не сваливалась с него только потому, что упёрлась в оттопыренные уши.

— Добрый день, — сказала я, вежливо склонив голову. — Позови, пожалуйста, хозяйку.

Мальчик набычился.

— А вам зачем?

— Соня Черных твоя сестра? Я её учительница.

Он оглядел меня снизу вверх так, будто умел прочесть в эфире, вру я или говорю правду. Славный малый.

Потом он заорал:

— Ма-а-ам! Ма-а-а-ам! Соня опять!..

Я не успела спросить, что именно Соня «опять» — в доме что-то грохнуло, а следом зазвучали шаги.

— Ты папину шапку стащил?!

— Ну ма-а-ам…

— Дома поговорим!

Мальчик вывернулся из-под цепкой руки и умчался вглубь двора, явно ничуть не напуганный, а хозяйка повернулась ко мне и выдавила из себя улыбку.

Мне не удавалось считать возраст: женщина была круглолицая, с непривычными чертами, слишком резким подбородком и сглаженными скулами. С дочерью её мало что роднило внешне, разве что крутые чёрные брови, а вот сходство с шаманом оказалось неожиданно ярким.

Если я и видела эту женщину ранее, то разве что мельком. Такое лицо сложно забыть.

Она подала мне руку:

— Анна Владимировна.

Откровенно говоря, я сомневалась, что в быту её действительно звали именно так — в конце концов, её брат был Уэмо, а не Николай или Сергей. Но это, в конце концов, не моё дело, кто и как коверкает имя, данное ему при рождении.

— Наталья Алексеевна, — я пожала ей руку. — Я служу знанием в школе Дивноводного и преподаю вашей дочери Тайное знание.

— Что она натворила?

— Ничего. Мы можем поговорить внутри?

Она пригласила меня неохотно — это читалось в каждом жесте. Дом выглядел небогато, дверь вела сразу в большую кухню, в которой вдоль стенки стоял с десяток пар разной обуви, от огромных мужицких валенок до детских ботиночек. Напротив — печь, которую явно поленились белить в этом году, в углу — громоздкая плита и пара газовых баллонов. В большой кастрюле что-то вяло побулькивало, на столе лежала недорезанная морковь. Похоже, я отвлекла хозяйку от приготовления ужина.

На кухонном стуле дремала с вязанием сгорбленная бабуля.

— Чего такое? — она подслеповато щурилась.

— Соня, — отмахнулась Анна и махнула мне рукой на стол. — Вы садитесь.

Бабушка проворчала что-то, а потом принялась с неожиданной скоростью стучать спицами. Я разулась, повесила пальто на крюк и прошла внутрь.

Пахло незнакомыми специями и чем-то подгоревшим.

— Подскажите, — я разглядывала Анну Владимировну, пытаясь нащупать к ней подход, — сколько лет Соне?

— Пятнадцать. Будет.

— У вас уже есть планы на её будущее?

Она буркнула что-то неопределённое.

— Дело в том, — я старалась подбирать слова очень аккуратно, — что у вашей дочери очень выраженный талант к магике. Тайному знанию, всему тому, чем занимаются в Ордене. Я полагаю, что при должном старании из Сони могла бы получиться отличная служительница. Я буду рада предложить ей начальное обучение.

— Мой брат — шаман.

— Я знаю. При чём здесь это?

— В Соне та же кровь. Шаманская.

— Кровь в Соне со всей определённостью — человеческая. Я не вижу никаких препятствий к её обучению.

Женщина молчала. Разговор был ей очевидно неприятен.

— Мне немногое известно о шаманах, — осторожно сказала я. — Если Соня обучается шаманизму, я не стану ни на чём настаивать. Но я предлагаю вам подумать. Служительство — уважаемая профессия, Орден даёт в том числе материальную поддержку на всё время обучения. Это светлое, понятное будущее, многие возможности. И большие духовные открытия, конечно. Я могу показать Соне основы, чтобы она могла принять решение о вступлении в…

— Я не отдам дочь в Орден!

— Почему?

— Вы выкидываете людей, — она презрительно скривила лицо, — как сломанные вещи. Уродуете и выкидываете.

— По-вашему, меня изуродовали и выкинули? Я тоже часть Ордена.

Женщина посмотрела на меня снисходительно, и я вдруг подумала, что Уэмо — приятный человек открытых взглядов.

— У тебя вся душа в штопках, — сказала она. — Моей дочери этого не нужно. Ясно?

Я помолчала. В эфире Сонину мать было видно ясно, и её даже связывала с церковью Дивноводного тоненькая ниточка. Это не Уэмо — он странный, но несомненно одарённый человек. Это просто зашоренная женщина.

— Уэмо сказал мне, что не учит девочек. Вы отказываетесь от моего предложения. Тогда кто будет с ней заниматься?

Она промолчала и отвела взгляд.

— Чего вы ждали, когда узнали, что к вам пришла учительница? Что Соня могла натворить — «опять»? Она хулиганит, по-вашему? Может, вы понимаете, что с этим делать? Вашу дочь зовёт эфир, и вы об этом знаете. Сегодня она случайно заставила металл светиться. Это не плохо, это не порок. Но я не возьмусь предсказать, что будет, если она не научится этим управлять. Силой можно гнуть подковы и превращать тарелки в птиц. Силы у Сони — хоть залейся. Вы уверены, что она справится с ней сама?

— В ней шаманская кровь. Перебесится.

Я убеждала её так и эдак. Объясняла, что занятия со мной ни к чему не обязывают, и даже получение первых трёх ступеней не связывают человека с Орденом. Расписывала выгоды и льготы, к которым женщина оказалась совершенно безразлична. Говорила даже, что Тайное знание едино для всех религий; в этом я несколько покривила душой, но простила себе это упрощение во благо хорошего аргумента.

Я понимала, что она не впечатлена. Но, кажется, мне удалось уронить в её душу семя сомнения, из которого могло бы вырасти желание искать ответы. Пожалуй, это было лучшее, на что я могла рассчитывать.

— Обсудите это с Соней, — сказала я, отступая. — Если она решится, пусть подойдёт ко мне в школе.

Женщина промолчала.