Глава 7. Здравствуйте

«Кедровый край», — снова и снова повторяла я про себя, крутясь в погребе и заглядывая в мешки и бочки. Жители Дивноводного встретили посвящённую достойными запасами: здесь нашлись и аккуратно выставленные на верхней полке тыквы под старой простынёй, и целый ящик пересыпанной песком и золой репы, не говоря уже о вязанке чеснока, многочисленных банках с соленьями и сушёных яблоках. Казалось, мне самой никогда всего этого не съесть.

«Зима длинная», — важно сказала Зоя Игнатьевна в один из первых наших разговоров.

И я тогда вынужденно согласилась с ней, хотя по меркам Вежска зима в Дивноводном вовсе не была длинной.

Валенки, кстати, нужно купить.

Из погреба я вылезла, кое-как зажав репу локтём, и в который раз пообещала себе купить фартук, в который можно было бы что-нибудь положить и спокойно взбираться по лестнице. Пока мыла и чистила, всё выглядывала наружу: окна дома напротив не горели.

Красная машина исчезла со двора ещё утром, раньше, чем я проснулась. Конечно, у фельдшера могли быть самые разные дела и в Дивноводном, и за его пределами.

Я знала, что многих больных, которым нельзя помочь на месте, Дима сам отвозит в город. Тогда он вернётся только вечером, если и вовсе не решит заночевать в Ерше. Эта мысль отдавала тревожной беспомощностью, и я зло рубила репу на бруски.

Будто бы я сама не разберусь с репой, печью и валенками. Будто бы мне больше не к кому обратиться. Будто оно мне вообще так уж надо — провожания, заделывание окон, шутки и болтовня, шишки эти дурацкие.

Тем более что в ответ на вопрос о своих замыслах Дима только смеялся. Это получалось у него необидно, но вместе с тем — неинформативно.

Я ножом смахнула репу в сотейник и принялась нюхать разномастные коробочки и баночки со специями. Их, похоже, пожертвовали для моей кухни разные хозяйки, потому что чёрных перцев здесь было сразу четыре, а лавровых листов — три. Зато соль была в заводской коробке, её я сама распечатывала.

Я сунула нос в очередную коробочку. Душица? А здесь шалфей, зачем вообще на кухне шалфей, если только не заваривать полоскание от кашля? Можжевельник…

Я перебирала травки по кругу, одну за другой, а моё сознание медленно уплывало всё выше, выше, выше.

Чувство расходилось, словно круги на воде. Цветные пятна, всё равно что мыльные пузыри, блестели бензиновым узором, наплывали друг на друга, множились и рассыпались искрами. Слой за слоем, план за планом, и только усилие сознания позволяло найти в этом смешении света фокус.

Я охватывала всё больше и больше — но сегодня неизвестный гость в лесу предпочёл молчать.

«Кедровый край», — повторила я про себя, наткнувшись в коробочке на хвойные иглы. Присыпала репу, чем пришлось, полила маслом, поставила на печь над самым огнём.

Что живёт в тебе, Кедровый край?

Если бы я была чуть более мнительной, я могла бы задуматься о том, не послышался ли мне тот рык. Долгая дорога, новое место, да и силы мои уже пошли на убыль; что только не мерещится посвящённым в таких обстоятельствах!.. В нашей ложе до сих пор рассказывают о целителе Суханове, который, не сумев подняться на новую ступень, в отчаянии бродил по улицам и рассказывал всем прохожим, будто они умирают от смертельной болезни. В Вежске это был единственный за всю историю случай, когда ложе пришлось отобрать у посвящённого символы Тайного знания.

Мой наставник говорил, что ему ещё долго казались гости — вернее даже, не они сами, а некое предчувствие, догадка о том, что кто-то из них может прятаться в человеке или в тенях. Василию Сергеевичу думалось, будто его силы не хватает больше для того, чтобы определить гостя в точности, хотя на самом деле никаких гостей не было.

Я легко могла бы решить, будто тот рык на самой грани восприятия был не больше, чем игрой моего воображения, прощальной фантазией о неслучившейся силе. Но я видела людей, страдавших от таких видений, и слышала много историй. И учили меня хорошо, и прежде всего меня учили верить — в том числе собственным глазам и ушам.

Этот рык был. Он был далеко, где-то глубоко в лесах, за много километров отсюда, в нехоженых, нечеловеческих местах. Вернее всего, это был один из тех гостей, что не несут вреда людям — в некоторых культурах их даже почитают как природных богов.

Если, конечно, этот гость не облюбовал для себя тело какого-нибудь вейца, которые жили в тех же лесах, неведомо как, неведомо точно где. И если вот так рычит занявший человеческое тело гость, то это очень, очень плохо.

За прошедшую неделю я сверилась с книгами и справочником астральных следов, провела пару ритуалов-просмотров и даже попробовала гадать на воске, хотя этот метод никогда не отличался особой точностью. Все мои знаки молчали. Во всех них было не больше смысла, чем в вяло шкворчащей в сотейнике репе.

«Кедровый край», — повторила я про себя, снова наткнувшись взглядом на табурет с высившейся на нём пачкой газет.

Я не слышала раньше этого названия. Я и о Дивноводном-то почти ничего не слышала. От Вежска до Силинской области было три с половиной дня железнодорожного пути. Говорят, Белозёровы обещали привести в Дивноводное электропоезд и даже начали строительство. Впрочем, когда оно закончится, меня давно уже здесь не будет.

А рык в лесу… может, это и вовсе ничего такого. Мало ли, от чего может рычать гость. Что вообще мы знаем о них — тех гостях, что скорее природные духи и сами по себе гуляют по миру? Я за всю свою жизнь не встречала ни одного и не знала никого, кто встречал бы, а ведь я — посвящённая одиннадцатой ступени, несколько лет служившая очищением. За это время я столкнулась с сотнями гостей.

С этими мыслями я ужинала, а потом мыла посуду, плескалась над тазом и долго листала книги, забравшись в кровать и укутавшись в одеяло. С этими же мыслями я засыпала. И проснулась — с ними же, и ещё несколько минут лежала, слепо глядя в потолок и не понимая, что меня разбудило.

Эфир был чист. Светлые пятна в соседних домах дышали мерно и казались тусклее обычного — верный признак, что люди вокруг спят.

Такого чистого спокойствия вокруг я не слышала нигде, кроме Дивноводного. Здесь была хорошая, мягкая тишина, воцерковленные жители, хорошие службы, ухоженное кладбище и добрые соседи, готовые помочь с печью и окнами, а из всех грехов — слегка недоученные дети. Чего ещё желать посвящённой Ордена, не правда ли?

* * *

Телефонная станция, она же почтамт, она же пункт ремонта радио- и телетехники, располагался в очаровательном каменном здании в гостевой части Дивноводного. Фасад был украшен кружевом лепнины, крышу венчал флюгер с рыбой, а по обеим сторонам лестницы лежали бронзовые тигры, некрупные, но сделанные довольно искусно.

В несезон станция работала только дважды в неделю, по вторникам и пятницам: об этом грозно предупреждало объявление на двери, рукописное и выцветшее.

Летом здесь было, наверное, не протолкнуться. По узорчатым плиточкам стучали каблучки приезжих дам, конверты разлетались по ящикам белыми птицами, суетились сотрудники, снова и снова звучало над залом ожидания отрывистое: «Звонок в Левиц, пройдите в третью кабинку». Сейчас же единственная оператор, женщина лет тридцати, сидела за стойкой вместе с конопатым мальчишкой. Ребёнок хлюпал носом и ныл, мать грозно стучала пальцем по учебнику. Учили названия планет — похоже, мальчик нахватал двоек по естествознанию.

— Добрый день, — я постучала по наборному дереву. Женщина встрепенулась, мальчик явно возрадовался наметившейся передышке. — Я бы хотела заказать звонок в Силинск, это возможно?

Оператор — её звали Елена Витальевна — немедленно ознакомила меня с прейскурантом и тарифами. Звонок домой, в Вежск, обошёлся бы мне в тридцать сколов за минуту, что было просто неприлично дорого. Возможность пообщаться с Силинском стоила заметно дешевле, всего восемь сколов.

Мне не очень-то хотелось звонить в Силинск. Но в местном лесу что-то живёт, и я не должна быть единственной посвящённой, которая об этом знает.

Вера Павловна взволнованно заверила меня, что никогда не слышала ничего подозрительного. Я полагала, что она говорила чистую правду: рык звучал далеко, на самой грани моего восприятия, и четвёртого уровня посвящения наверняка не было достаточно для того, чтобы его почувствовать.

Тем не менее, моё предупреждение о госте она восприняла ответственно и пообещала в следующую службу проверить, все ли её посетили, и где были те, кто решил не прийти. Ещё Вера Павловна собиралась обойти Дивноводное кругом, чтобы прочертить ещё одну линию очищения, и я пообещала помочь ей с этим. Но месте здесь тихие, Наталья Алексеевна, мирные места, и дышится всегда легко, и никогда никаких гостей…

На этом полномочия Веры Павловны в общем-то заканчивались, тем более что теперь в посёлке жил собственный инквизитор — который что-то слышал и которому, случись что, и отвечать перед высшим судом.

Этим инквизитором была я, и я готова была и слышать, и отвечать. Но я была достаточно хорошо обучена, чтобы понимать: тот гость, что рычал по ночам в глубине кедрового леса, был куда сильнее меня.

Вероятно, он живёт там очень, очень давно. Вероятно, он никогда не выйдет к людям. Вероятно, его присутствие не несёт никакой угрозы.

Но если вдруг это не так, я умру первой в Дивноводном. А те, кто выживут, едва ли смогут хорошо объяснить Ордену, что здесь случилось.

— Пятнадцать минут, пожалуйста, — вздохнула я.

В Ложе Силинска следовали восточной часовой традиции, славящейся культурой многочасовых ритуалов в полной тишине и изысканными титулованиями. Мне, посвящённой из северной ветви, теперь нужно было поскрипеть зубами и вежливо повторить местные приветственные формуляры.

Я выложила на стойку рад и двадцать сколов, а уже через несколько минут сражалась с дверью кабинки, которая всё время норовила открыться сама собой.

— Здравствуйте. Братство Песка и Солнца приветствует каждого стремящегося к воплощению Плана.

«Начинается», — мысленно вздохнула я.

— Здравствуй, Повелитель Узоров и Лорд Берегового Бриза. — Я произнесла это со всем возможным почтением, надеясь, что угадала: этот титул в часовой традиции полагался посвящённым пятой и шестой ступени. Более младших служащих вряд ли подпустили бы к телефону Ложи, а для более старших нашлась бы более достойная работа. — Я Наталья, дочь Алексея из Вишняковых, Властительница над Планетарными Знаками, Следующая по Чистому Пути, Служащая Знанием, верная сестра Ложи Белого Пера. Я желаю говорить с теми, кто разделяет мой Путь.

Телефонная трубка загадочно кашлянула в ответ. Судя по надменному тону, которым меня поприветствовал служащий — и по тому, что он даже не потрудился представиться, — он меньше всего ожидал звонка посвящённой.

— С инквизиторами? — робко спросил он.

Его голос скрипнул, ломаясь. Совсем мальчишка ещё. Может, он и до пятой ступени ещё не дорос, а к телефону подошёл только потому, что наставник отлучился по нужде.

— С инквизиторами, — подтвердила я.

— Э-э-э… м-м-м… как ваше имя, вы сказали?

Я повторила в точности, от «Натальи, дочери Алексея» и до «верной сестры». Смущённый парень вежливо попросил меня подождать и мучительно долго возился с телефоном — у меня в трубке загадочно щёлкало.

— Да, — отрывисто сказал мужчина.

Этот был взрослый. Скорее даже — возрастной. И не великий любитель многословных приветствий, к моему большому счастью.

— Наталья Алексеевна Вишнякова, инквизитор одиннадцатой ступени, сейчас я служу знанием в посёлке Дивноводное. Я хочу сообщить, что наблюдала гостя.

— Изгоните его, — безразлично сказал невидимый собеседник. — Если вы инквизитор, вы умеете.

— Гость находится глубоко в лесу, к северо-западу от Дивноводного, не менее чем в двадцати километрах. Я слышу его на самой границе восприятия. Он силён и стар, между стадиями «к» и «м».

— Тогда не изгоняйте, — так же безразлично ответили мне.

— Я прошу вас записать астральные узоры. На случай, если понадобится свидетельство.

В трубке хмыкнули, и всё же безымянный посвящённый велел мне говорить. Я зачитывала знаки, но сомневалась, что он на самом деле записывал, и от этого в груди разгоралось чистое ядовитое бешенство.

— Ясно, — сказал мужчина, когда я договорила.

— Вы не могли бы зачитать? — очень вежливо спросила я. — Для проверки.

Инквизитор хмыкнул — и положил трубку.

* * *

На громкие гудки я ответила неподобающе для посвящённой: парочкой крепких слов, которыми бабушка называла особенно жадных поставщиков, да ещё и умудряющихся прикопать гнильё под приличным товаром. От моих пятнадцати минут оставалось ещё четыре, а ярости во мне хватило бы на всю дорогу до самого Силинска.

Он. Положил. Трубку!

И ничего не записал, разумеется!

Я сообщила о госте — а он — ничего — не записал!

Ему это что — шутка какая-то? Посмотрю я, как он будет смеяться, если эта тварь вырежет под корень всё Дивноводное!..

Я ударила ладонью по ни в чём не повинному автомату и добавила ещё несколько неподобающих слов.

Если бы кто-то в моей родной ложе выкинул подобное, его отправили бы на несколько недель отбивать какую-нибудь особенно неприятную трудовую повинность. Проштрафившиеся инквизиторы, от учеников от самого главы службы, были бы записаны в гробокопатели и так — лопатой — напомнили бы себе об обязанностях и ответственности.

Неизвестного местного инквизитора я бы с удовольствием этой лопатой треснула.

Я подумывала даже позвонить в столичное управление и там с чувством нажаловаться на недостойного служителя Ордена. Уверена, за это Братство Песка и Солнца как следует потрясли бы. Но, во-первых, тогда никакого сотрудничества с местными у меня точно не получится. Во-вторых, если звонок в Вежск стоит тридцать сколов за минуту, то сколько же будет стоить связь с Радолой?..

Как следует перебесившись, я решила отправить свои наблюдения письмами: одно в Силинск, другое — в столицу. Корреспонденцию полагается хранить, и вряд ли здешняя Ложа разленилась настолько, что в ней нет архива. Тогда по крайней мере данные сохранятся, а это главное, чего я хочу добиться.

Я опустилась на стул в кабинке и с силой потёрла лицо. И только теперь поняла, что в зале станции кто-то был. Говорили там на повышенных тонах.

— …представляешь?! Нет, ты представляшь?

— Марфа Валерьевна…

Я смутно помнила Марфу Валерьевну. Это была крупная, сильная женщина, совершенно седая и пышущая жизнелюбием. Кто-то упоминал, что она работает на ваннах.

Хлопнула дверью, и Марфа Валерьевна грохнула:

— Зоя! А вы за почтой тоже? За мной следом будете, я жду, пока Леночка отсчитает мой пенсион!

— Здравствуйте, здравствуйте!

Они шумно расцеловались по-старинке, громко клюнув друг друга в щёки.

— А я вот только что рассказывала Леночке про этого. Вы представляете, что он у меня спрашивал? Нет, вы представляете?!

— К вам тоже уже приходил? Вот пиявка! Как прицепился, так и не отодрать!

— И глаза у него бегают, — подхватила Марфа Валерьевна. — Я так ему сразу и сказала: будет донимать сплетнями, собаку на него спущу. Так он — знаете что? Он предложил мне денег!

Она захлёбывалась от возмущения так, словно деньги были самым оскорбительным, что она только видела в своей долгой жизни.

— Сколько предложил? — не выдержала Елена Витальевна.

Эта женщина, похоже, не была такой уж ярой противницей материальных благ.

— «От пяти радов», так он сказал! И намекал, что даст и больше, если я ему расскажу что-нибудь эдакое! А я по-вашему что — в сказочницы нанималась?! Или чего — в порнографистки?! Взрослый мужик, а спрашивает, что я видела в ваннах! Нет, вы представляете? Вы представляете? Я мужняя жена, а этот!.. Ко мне!.. Про голых мужиков разговаривать!..

— Так ему бабы-то интереснее, — хихикнула Елена Витальевна.

— Постеснялась бы при сыне, — негромко сказала Зоя Игнатьевна.

И оператор спохватилась:

— Иди-ка домой, Федя. И доучи уже планеты наконец! Слышишь меня? Доучи!

— Мам…

— Доучи!

Шаги, шорохи. Хлопнула дверь — это ушёл Федя с невыученными планетами.

Елена Витальевна глубоко вздохнула:

— Вот за что мне это наказание? Не дурак ведь совсем, но как чуть-чуть постараться, так всё равно что в пустоту смотрит. Мне из школы на него жалуются, жалуются. Намекали уже выпороть хорошенько. А я как его выпорю? Он так на Сашку моего похож…

— Ох, Леночка…

На станции повисла тишина. Чем дальше, тем более неловко мне было подслушивать. Я тихо сняла с автомата трубку, а потом опустила её погромче. Грохнула стулом, толкнула дверь — и она натужно заскрипела.

— Добрый день, — вежливо сказала я всем собравшимся.

Судя по лицу оператора, она успела обо мне забыть.

— Ой, Натальюшка Алексеевна! — Зоя Игнатьевна всплеснула руками. — Как дела ваши? Как кошечка? И к вам-то как, приходил уже?

— Кто — приходил?

— Так этот, новенький.

Марфа Валерьевна сразу вставила — всё равно что выплюнула:

— Белобрысый. С вопросами дурацкими! Только в седмицу приехал, а уже надоел до смерти!

— Как его там, по имени-то…

— Да все они такие, — распалялась женщина. — Бессовестные бездельники, только и умеют, что языком молоть! А их на наши налоги кормят! И враки их нашими деньгами оплачивают! Пристают к честным людям, деньги свои суют шальные, тьфу! То ему расскажи, это! А я почём знаю, как он слова мои вывернет, и что потом напишет? От стыда потом не отмоюсь!

— Так это о ком вы? — вставила я, пока она переводила дух.

— Да заявился тут… журналюга.

— В Дивноводное?

— Так и я о чём! Ни стыда, ни совести! Люди сюда здоровье поправлять приезжают, мы тут тело лечим и душу, к нам самое интимное носят, понимаете? А он — грязными руками, да в святое! Нет, Зоя, вы меня не отговорите. Увижу его ещё раз — точно спущу собаку. И метлой ещё наподдам!

Я переводила взгляд с красной от возмущения Марфы Валерьевны то на Зою Игнатьевну, которая почему-то мялась и прятала руки, то на сотрудницу почты, почти невидимую за стойкой. Она сидела над открытой кассой и едва заметно шевелила губами, что-то пересчитывая.

— А что он спрашивает?

— Да всё подряд! Писака он продажный.

— Вы не переживайте, Натальичка Алексеевна. Вам-то он не посмеет надоедать, а если вдруг посмеет, так мы вас и собакой тоже обеспечим, только скажите!

Я нахмурилась. Зоя Игнатьевна натужно, искусственно улыбалась.

— Лыткин, — негромко раздалось из-за стойки. — Лыткин его фамилия. Марфа Валерьевна! Я вам денежку отсчитала. Вот здесь подпишите…