Глава 8. Тёмная комната

Кто бы ни был этот Лыткин, и насколько бы ни были неприличными его вопросы, меня он действительно не беспокоил.

Жизнь окончательно вкатилась в свою колею. По будним дням кроме среды я по многу часов проводила в школе, измываясь над бедными учениками: хотя Пётр Васильевич и говорил, будто общих занятий будет достаточно, в знаниях здешних детей по Богословию зияли пугающие чёрные пробелы, и оставлять это было никак нельзя.

На третьем нашем уроке я выдала им всем по коротенькой контрольной на четыре вопроса. «Напишите четыре главных элемента похоронного ритуала», спрашивала я. И вместо ожидаемого «освобождающая песнь, свечной круг, предание земле, угловые знаки» получала что-то в лучшем случае отдалённо похожее на верный ответ.

По результатам контрольной я разделила учеников на группы — от «полных бестолочей» до «внушающих хоть какие-то надежды», — и теперь занималась с ними отдельно, по очереди, с двух часов дня и до самого вечера. К середине декабря я рассчитывала наконец перейти к законам Тайного знания и показать детям самые основные практики.

По утрам я проверяла домашние задания. Я требовала от учеников размышлений буквально на несколько строк, а проверяла подолгу, дописывая на листе рассуждения, которые следовало бы осмыслить. Пару раз из таких работ даже получались неплохие обсуждения.

А по вечерам, после школы, ко мне заходил Дима. Несмотря на несомненную предсказуемость события — он не пропустил ни одного вечера, — я никак не могла решить, как я к этому отношусь.

— Вы играете в кости? — спросил он в пятницу и похлопал себя ладонью по нагрудному карману.

Я поджала губы.

— Азартные игры не одобряет Учение.

— Да?

— Неопытный ум может быть введён ими в искушение. Этого надлежит избегать каждому, кто стремится исполнить Божественный План.

Дима прищурился. В полумраке моей кухни он смотрелся почти так же естественно, как и висящий на крючке передник. Бородатый и всё время улыбающийся, он распространял вокруг себя больше уюта, чем им же затопленная печь.

Я предполагала, что до какой-то степени ему симпатична. В конце концов, вряд ли он стал бы таскаться сюда и колоть дрова, если бы моё общество доставляло ему дискомфорт. Мы хорошо разговаривали обо всём подряд, Дима много смеялся, а я пару раз затеивала блины ровно к его приходу.

— А как насчёт неазартных игр?

— Все игры несут в себе азарт, даже «дочки-матери». Это допустимо для детей, в воспитательных целях, но помимо этого…

— Наташа, вы такая строгая, — разулыбался Дима. — Вы всегда такая?

— Какая?

— Суровая.

— Дима. Я инквизитор.

— Так я-то не гость!

Я прикрыла глаза, сверяясь с дыханием эфира, и подтвердила: гостем он действительно не был. Обычный человек, воцерковленный, непосвящённый, светлый. Пожалуй, даже светлее многих других людей: всё-таки он врачевал, а это угодное Богу занятие — если, конечно, сам врач не пытается стать равным Ему.

— Профессия накладывает отпечаток, — я пожала плечами. — У вас разве этого нет?

— Есть, — охотно подтвердил он. — Мне вон людей не жалко, даже когда я им ноги ломаю.

Положим, он не «ломал», а «вправлял» — в седмицу один из прихожан поскользнулся на свежем ледке и вывихнул лодыжку так, что из его рта вырвались непозволительные слова. Но особого сочувствия на Димином лице тогда действительно не было.

— А я пугаю людей, — кивнула я.

— Скажите «Бу».

Я откинулась на спинку стула и зябко повела плечами.

— «Бу»?

— Ну не так же! Чтобы было страшно.

— М-м-м.

— Вам показать, как надо?

Всё это было до крайности неловко, и я привычно спряталась от этой неловкости за прикрытыми веками и волнами эфира.

— Наташа? Извините, — он звучал смущённо, а на лицо я не смотрела. — Я не хотел вас обидеть. Просто вы, как бы так сказать… не очень пугающая.

— Бу, — сухо сказала я, так и не открывая глаз.

Честно слово, я не знала, что он будет так смеяться. Если бы знала — я ни за что бы не раскрыла рта.

В следующую седмицу в Дивноводном не готовили оленя. Читали Урок о прощении и примирении; я догадывалась, что Вера Павловна выбрала его не случайно, а в связи с какими-то событиями в посёлке, потому что после она пригласила к себе двух молодых женщин и увела во внутренние комнаты. Дима всю службу витал в облаках и, кажется, слушал плохо. И я была ничуть не лучше, потому что он как взял меня за руку на лестнице — погода была сухая, но тонкий, почти невидимый ледок намерзал там и сям, — так и держал за неё до сих пор.

У него были тёплые ладони. Большой палец скользил по моему запястью, как будто Дима пытался посчитать мой пульс. Урок нырял в одно моё ухо и вылетал из другого, проходя голову насквозь, а венка в виске билась так сильно, что её, наверное, было видно всем окружающим.

О Боже. О Боже. Это ведь действительно похоже на ухаживания. Не на простое приятное общение, не на пустые разговоры, отгоняющие скуку, — на ухаживания.

Обычный человек! Ухаживает! За инквизитором!

Он же шишку мне притащил, Боже!

— Хотите погулять? — спросил Дима. Толпа в дверях почти разошлась, и я встала со стула. — Погода хорошая, а на следующей неделе уже обещали снег.

— Эм-м-м. Дима, знаете, я только что вспомнила. У меня же… дела.

Он чуть склонил голову и смотрел на меня с интересом. Глаза смеялись.

— Дела, — настойчивее повторила я. — Большое спасибо, что проводили. Очень достойная служба, не правда ли?

— Очень интересно, — спокойно подтвердил Дима.

Я закуталась поплотнее в шарф и подняла воротник пальто. Запихнула подло выбившуюся косу внутрь, застегнулась на все пуговицы. Чопорно пожелала ему хорошего дня и заодно вечера — и торопливо зашагала по дороге.

* * *

Ухаживает!

Он — ухаживает!

За инквизитором!..

Ухаживает!

Я глубже запихнула руки в карманы и вжала голову в шарф.

Подмораживало. Деревья совсем облысели, и теперь среди унылых голых ветвей осталась только густая хвойная зелень кедров. Солнце стояло яркое, днём температура держалась выше ноля, но то ли осеннее пальто было слишком лёгким даже поверх свитера, то ли потряхивало меня не только из-за погоды.

Ухаживает!

За инквизитором!

В целом, в этом не было ничего совсем уж запрещённого. Посвящённые не давали обета безбрачия, за исключением отдельных, довольно редких случаев. Посвящённые влюблялись и вступали в отношения, женились и рожали детей, а иной раз и оказывались в центре скандалов из-за прелюбодеяния; всё это — обычная жизнь, присущая в том числе людям Ордена.

Моя близкая подруга, посвящённая пятой ступени, служила исцелением и за годы нашего общения успела выйти замуж, родить двоих детей, развестись и завести любовника. Разумеется, такое положение дел нельзя было в полной мере одобрить, но и крамолы в этом не было. Мой приятель по обучению дошёл до седьмой ступени, но выбрал служить наставлением и вот уже третий год работал в одной из церквей Вежска. Он женился на прихожанке, и по всем приметам это был хороший союз, основанный на любви и уважении.

Но они не были инквизиторами. Они не достигли старших ступеней. Они были… людьми.

Служение очищением — единственное из всех, что связано с насилием. Конечно, главная цель нашей работы — защищать; увы, иногда ради этого приходится разрушать и приносить вред. Невозможно жить в обществе и ни разу не услышать, как над человеком был прочитан экзорцизм, и от того он сошёл с ума. Невозможно ни разу не увидеть, как горит дом или участок леса — горит сам собой, без спичек и без бензина, горит высоким бездымным пламенем, а человек в серебряных наручах на него смотрит.

Я зло дёрнула браслеты. Я могла бы их снять — на это не было никакого запрета, — но предпочитала даже спать в серебре и никогда не расставалась ни с мягкими полосами металла, ни с колбой ляписа. Это привычка, выросшая из понимания: гости встречаются куда чаще, чем принято думать. И если наткнёшься на такого, хорошо иметь возможность ударить сразу.

Вздохнула. Под ногами шуршали листья, я раскидывала их носками сапог. Улица была незнакомая — раньше у меня не было времени бродить по Дивноводному без дела, — но это всё ещё была жилая, «зимняя» часть посёлка. Судя по табличкам, улица называлась Дужной: видимо, за то, что изгибалась полукольцом. Я примерно представляла, что она должна дальше упереться в Крайнюю, а оттуда мне будет нетрудно дойти до дома.

Надеюсь, мы не столкнёмся с Димой на дороге. Это было бы чрезвычайно неловко.

Я пнула особенно выразительную гору опавшей листвы и едва не поскользнулась на коварном ледке.

Репутации инквизиторов не помогало и то, что простые люди довольно плохо понимали, что такое гости. Они могут проникать в людей, и тогда люди вдруг совершают много грехов… и инквизиторы умеют это видеть… может быть даже, инквизиторы умеют видеть грехи… заглянет тебе в глаза, да и поймёт, что ты изменяешь жене. И прочтёт такой экзорцизм, что после него ты только и сможешь, что пускать ртом пузыри!

Это всё ерунда, конечно. Но простые люди немногое понимают в материях Тайного знания, а человеческая болтовня распространяется быстрее Уроков.

Боялись инквизиторов в разной степени. Кто поглупее и верит в байки про пронизывающий взгляд, тот складывает в кармане кукиш и переходит на другую сторону дороги; такие были и в Дивноводном, но я давно перестала на это обижаться. Кто по работе связан с Орденом — как Зоя Игнатьевна, или Пётр Васильевич, или глава посёлка, который сейчас был в отъезде и не торопился показываться мне на глаза, — те больше опасались Орденского возмездия и неподъёмных штрафов. Но бывали и люди вроде хозяина Арсу, который просто считал моё служение чем-то далёким и его не касающимся.

В общем, я могла принять тот факт, что Дима кое-что понимает о Тайном знании и при этом меня не боится. И ему, может быть, скучно сидеть без дела, а ещё интересно разговаривать со мной обо всяком, поэтому он и напрашивается в гости и сидит на моей кухне часами. Мы правда хорошо болтали, сложно сказать даже, о чём именно — как будто бы обо всём сразу.

Но одно дело — приятельствовать от одиночества и безделья, пусть даже и с женщиной.

Совсем другое — проявить романтический интерес.

Костя был из Ордена. Мы несколько лет жили вместе и расстались летом: он прошёл посвящение на двенадцатую ступень, а я — нет, и это как-то очень быстро разрушило всё между нами. Может быть, если бы успели пожениться, если бы у нас были дети, всё сложилось бы иначе. Но наша связь не успела закаменеть достаточно, чтобы пережить моё тогдашнее разочарование — и его достижения.

А тут — ухаживает.

Обычный человек. Поселковый фельдшер, который умеет конопатить окна, водит смешную красную машину и много смеётся в бороду. Любитель зайцев и большой болтун. Ему лет-то сколько вообще? Я могла поручиться, что старше него: Диме вряд ли исполнилось тридцать, а мне уже тридцать один год.

Ухаживает…

И у меня всё в прошлом, да ведь? Ступени посвящения, долгие часы над философскими трактатами, экзорцизмы, ритуалы очищения. Злобные мертвецы, одержимые люди. Пламя, земля, пламя. Это всё в прошлом. Я должна уже привыкнуть к тому, что для меня всё закончилось. Теперь я служу знанием, учу школьников в глубинке.

Я теперь такая же, как Лена, которая могла раньше жестами и волей закрыть внутреннее кровотечение, а потом — выучилась на медсестру, чтобы продолжить работать с тяжёлыми больными и помогать докторам в меру своих новых сил.

И Орден, конечно, навсегда во мне, но разве я не имею права теперь…

В этой мысли было что-то кощунственное, и я не стала её додумывать. К счастью для моей выдержки, как раз в этот момент дорога, которой я шагала, уткнулась в другую. Я заозиралась и почти сразу наткнулась взглядом на деревянного зайца.

Он был всё такой же синий, яркий и блестящий, с мелкими серебристыми пятнышками и полосами шерстинок. Заяц сидел на задних лапах, смешно подняв одно ухо вверх и сложив пополам второе; морда у него была удивлённая и хитрая, и казалось, что он вот-вот дёрнет носом.

Я подошла ближе, положила ладонь на тёплое дерево. В передних лапках заяц держал крупную кедровую шишку. Странно, что я не заметила её в прошлый раз.

Я так и гладила зайца по ушам, когда от ворот раздалось:

— Опять вы!

* * *

— Здравствуйте, Уэмо, — вздохнула я. — Не хотела вас беспокоить, просто проходила мимо.

Шаман стоял, держась одной рукой за опорный столб, а другой — за ручку калитки. Дом и двор за ним было почти не видно, будто он специально старался скрыть их от посторонних глаз, зато сам Уэмо был в этот раз одет куда колоритнее, чем в прошлую нашу встречу: на нём была объёмная куртка из пятнистой шкуры, а к шлёвкам самых обычных рабочих штанов был пристёгнут лисий хвост.

— Мёдом тебе здесь намазано, что ли, — буркнул шаман.

Его взгляд — острый и откровенно недружелюбный, — воткнулся мне в лицо крючком и держал крепко.

Я могла бы врезать по нему серебром и полюбоваться, каким вежливым он станет после этого. Но Учение помимо всего прочего говорило о воздержанности, а бить людей за дурной нрав было очевидно невоздержанно.

— Очень красивый заяц. Тонкая работа, им хочется любоваться.

— Любуйся, — милостиво разрешил мне он. — Издалека! Хоть до дороги отойди, всё бы глаза мозолила поменьше!

Я послушно сделала два шага назад, и шаман подобрел:

— То-то же. Ходит тут, светится, что твой фонарь… давно у нас таких не было. Да, почитай, и никогда не моей памяти.

— Вы ощущаете меня в эфире? — заинтересовалась я.

Шаман недовольно скривил губы.

— Мне говорят о тебе духи.

— И что же они говорят?

— Всё тебе нужно знать…

Я промолчала. Шаман молчал тоже. Я теперь стояла на дороге, и он мог бы, наверное, уйти, но так и стоял в проходе и разглядывал в упор.

Глаза у него были такие тёмные, что радужка совсем сливалась со зрачком. Если бы я любила страшные сказки, я сказала бы, что его глаза совершенно чёрные. Но у людей не бывает чёрных глаз.

— Нравится? — вдруг спросил он. — Мой заяц.

— Очень светлая работа, — сказала я. — Я не знаю, как называете это вы, но у вас хорошая рука. Эта вещь несёт в себе благословение.

— Это не вещь.

— Эта… статуя.

— Ну, может быть. А духи говорят о тебе много всякого. Говорят, например, что ты боишься тёмной комнаты.

Он так и смотрел на меня в упор, а я с трудом сдержала дрожь.

Если бы он сказал, что я боюсь темноты, я бы посмеялась над ним. В темноте для меня не было ничего пугающего; я умела справиться со всем, что в ней скрывалось.

Но он сказал — «тёмной комнаты».

А он был шаман. Просто какой-то шаман в глубинке, выходец из малого народа, он носил звериные шкуры и говорил с духами, а ещё, наверное, бил в бубен или что там делают шаманы. Он не был не то что посвящённым — он не был даже прихожанином нашей церкви! Откуда бы ему знать о тёмной комнате?

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь, — безразлично сказал Уэмо. — Но дело твоё. Так что, будешь хоронить меня заживо?

— Зачем?!

— Вам это нравится. Орденцам.

— Вы с ума сошли.

— Как скажешь, — в чёрных глазах что-то сверкнуло. — Может, у вас и не принято так больше. Что, смирились теперь с иноверцами?

Я поняла, о каких похоронах он говорит, и смутилась.

В истории Ордена были свои тёмные страницы. Тысячу лет назад одно из братств, из которых вырастет однажды Орден, решило замуровать в стене человека, которого мы теперь почитаем как святителя Максима Говорящего. А всего лет двести назад где-то в этих местах Орден раскатал до камушка монастырь Светоносного Ворона: его настоятель не гнушался своим правом закапывать еретиков живыми в безымянных могилах и доказывал, будто всякий иноверец одержим гостем.

Может быть, кто-то из предков этого шамана был убит во имя Ордена — такая память хранится долго. Орден тоже помнит свои грехи.

Я склонила голову и постаралась выбрать слова аккуратно:

— В мире всё говорит о Боге, каждая тень и каждое творение. Вы слышите не так, как я. Вы говорите с духами, я поднимаюсь в эфир. Но мы оба скованы возможностями человеческих тел, и в нашей ограниченности стремимся понять Божественный План теми способами, какие мы знаем. Может быть, мы с вами правы и неправы одинаково.

— Книжки читала умные, — присвистнул шаман. — Ограниченность, способы… ты смешная, инквизиторша.

— Здесь я служу знанием. Я учительница в школе.

— Знаю, — ворчливо сказал он. — Мне племяшка все уши прожужжала, как ты лихо свечи гнёшь.

— Племяшка?

— Дочь сестры, — пояснил Уэмо, как будто я не знала значение слова «племянница». — Соня Чернова, у неё шрамик над губой, вот тут.

Он показал на себе, но никакого шрамика я не помнила — я вообще пока мало кого хорошо узнавала в лицо. Зато я хорошо знала имя этой девочки. Соня Чернова была той моей ученицей, что не могла назвать никого из мыслителей, которым были посвящены Уроки, зато очень хорошо рассуждала о том, что есть Божественный План, и как мы можем приблизиться к его пониманию.

А она — племянница шамана, надо же.

— Что же вы не взяли её в ученицы?

— Девчонку? Я добрый человек, инквизиторша. Я не вожу девчонок по тёмным комнатам.

— Ясно, — сухо сказала я. — Дело ваше.

— Моё.

Это может показаться странным, но шаман мне скорее нравился. Он был, конечно, невоцерковленным, а я не могу одобрять подобное; но Орден не ставит своей целью привести в Учение всякого встречного — лишь всякого сомневающегося и всякого спрашивающего. Шаман уже таков, какой он есть, и верит он в то, во что верит. Как посвящённая, я ничего ему не должна и ничего не должна к нему чувствовать, кроме небольшого разочарования.

Но он мне всё-таки нравился. Прямотой и тем, что — пусть и по-своему — он стремился к чему-то вышнему.

Едва ли он дежурит у калитки и подглядывает в щель, чтобы не пропустить то, как я подойду к зайцу. Он не мог знать, что я здесь буду, — я и сама не знала. Но он почувствовал меня сразу, а это кое-что значило.

Ещё он сказал про тёмную комнату. И вот это мне не нравилось; от этого по спине бежала неприятная дрожь.

Откуда бы вейскому шаману знать хоть что-то о комнатах?