Глава 14. Лёд.

– Итак, давайте повторим, после каких глаголов всегда используется герундий. Рита! – учитель английского с надеждой смотрит на меня, ожидая, что я, как обычно, бегло и правильно, отвечу на любой его вопрос. Забавно, я учусь в школе Тревелина всего ничего, но сеньор Фагундо, наш преподаватель, искренне считает, что моё блестящее знание языка – его заслуга. Увы, не сегодня.

– Сеньорита Морено, вы с нами? – разочарованно доносится чуть позже. Киваю, но упрямо продолжаю смотреть в окно.

Воспоминания, тяжёлые и несносные, упорно лезут в голову. Недавнее воскресное утро оставило слишком глубокий след. Тогда, в ласковом тепле рассветного солнца, в его игривых и непослушных лучах, моё сердце впервые в жизни разрывалось от боли за другого человека. Помню, как в один миг нелепое раздражение, глупые капризы, дурацкие претензии потеряли смысл и отошли далеко-далеко. Смотреть на мир с осознанием, что всё может погаснуть в любой момент, по-настоящему страшно. Ещё страшнее понимать, что ты ничего не в силах изменить. И если мир Мики грозился исчезнуть, то мой в то утро – перевернулся на 180 градусов.

– Рита, у тебя всё нормально? – шепчет Бьянка, слегка подталкивая локтем. – Ты сегодня сама не своя!

– Всё хорошо, – на мгновение отрываюсь от созерцания гор за окном.

– Я слышала, что Сильвия на тебя зуб точит, – не унимается Бьянка. – Что между вами произошло?

– Сильвия? – переспрашиваю, не сразу понимая о ком говорит подруга.

– Ну да! Это же надо было тебе умудриться нажить себе столько врагов всего за пару недель, – девчонка обеспокоенно качает головой, а я вновь устремляю взгляд к окну: школьные разборки меркнут в пучине моих тяжёлых мыслей о Мике.

Там, за окном, раскинулись Анды. Великие, могучие, уходящие заснеженными вершинами к самому небу. Я вижу их каждый день по дороге в школу и обратно, из окна своей комнаты и с навесного моста через реку. Я так привыкла к ним, что не замечаю, насколько они поразительны в своём неповторимом великолепии.На мгновение закрываю глаза.

Гор больше нет.

Есть темнота.

И ничего кроме.

В носу начинает щипать от непрошенных слёз: там, где для меня темнота лишь миг, для Микэлы – страшное будущее.

Пытаюсь сосредоточиться на уроке, но перед глазами вновь всплывают воспоминания, как, наплевав на конспекты, я бросилась на шею сестре. Как ревела на её плече, будто сама должна была вот-вот ослепнуть. Неистово мотая головой, пыталась подарить надежду, рассказывая, насколько далеко сегодня зашла медицина, а с деньгами отца и вовсе нет ничего невозможного, но по глазам Мики видела – напрасно. Вердикт вынесен! Остаётся лишь смиренно ждать.

Именно тогда на смену слезам пришла ярость! Безумная, слепая. Я упрекала сестру за молчание, а себя ненавидела за каждое брошенное сгоряча слово. Проклинала судьбу. Взывала к справедливости. Просила прощения. А Мика кивала, умоляя только об одном: никогда не жалеть её.

« Я столько лет мечтала с тобой встретиться», – сквозь слёзы объясняла она своё молчание: «Мне так хотелось, чтобы между нами было всё по-настоящему, как у всех, как если бы я была нормальной! Чтобы ты видела во мне обычную девчонку, а не смотрела на меня так, как это делают все вокруг! Я ещё не ослепла, а они уже жалеют меня, понимаешь?»

И я понимала её, наверно, как никто другой. Мне ли было не знать, как тяжело быть изгоем, как непросто отличаться от остальных. Пусть по другой причине, но в меня тоже постоянно тыкают пальцем, не пытаясь понять, что спрятано внутри.

Помню, как слушала Мику, не выпуская из крепких объятий, и плакала. Много. До распухшего носа и саднящего кома в горле. Как боролась с собой, прогоняя из собственных мыслей ненавистную жалость, и просила Всевышнего о чуде. Как Мика говорила, говорила, говорила и, казалось, на миг ей и самой становилось чуть легче. А я кивала. Обнимала её. И снова плакала. Плакала. Плакала. А потом отчаянно обещала, что она обязательно увидит снег…

– Ты сама подумай, Рита, – голос Бьянки вновь просачивается сквозь мои воспоминания. – У тебя талант наживать врагов! Сначала Вик, теперь Сильвия. Она же неуправляемая! У неё мозги набекрень! Да и у Сальваторе тоже! Вон, посмотри, сверлит тебя своим звериным взглядом! Наверняка задумывает очередную гадость!

Молча оборачиваюсь, но тут же тону в молочно-голубых глазах Вика. После недельного отсутствия он вернулся к занятиям, вот только, как и я, совершенно не слушает учителя.

– Всё нормально, Бьянка! – отвечаю девчонке, не сводя глаз с Сальваторе.

Говорят, что общее горе сближает… Не знаю. Нас с Виком в один миг сблизила общая цель. В тот самый момент, когда слёз уже не хватало, а дурацкая жалость пыталась просочиться сквозь каждое слово, незаметно для самой себя я перешла на сторону Сальваторе. Из лютого врага он превратился в союзника, с которым у меня была единая цель – не дать миру Мики погаснуть как можно дольше. И когда тем же вечером он заглянул к нам на ужин, я впервые ему улыбнулась. Искренне. По-доброму. А Вик сумел промолчать в ответ. Нет! Мы не стали друзьями и вряд ли когда-нибудь сможем, но на время заключили негласное перемирие. Мы оба были нужны Мике, и оба это понимали.

Печальное откровение позволило на многое взглянуть иначе. Мне стали понятны и желание Тео выучиться на врача, и извечные слёзы в глазах Марты, и Анхель, что всегда и во всём вставал на сторону Микэлы, её отъезд и потяжелевшие линзы. И даже ненависть Сальваторе мне перестала казаться такой уж беспочвенной: он с самого начала видел во мне угрозу для спокойствия Мики, а своим поведением я только подтверждала его опасения.

– Ты сегодня на игру придёшь? – щебечет Бьянка, пока я закидываю в рюкзак вещи. Очередной урок пролетел незаметно, совершенно не прибавив знаний в мою голову.

– Рита! – вздыхает подруга. – Только не говори, что забыла!

– Забыть можно только о том, о чём знаешь. Ни о какой игре я не…

– Нет, ну ты точно в облаках витаешь! Я же тебе второй день только о ней и говорю! Товарищеский матч с командой из Текки.

– Опять гандбол? – невольно морщусь, вспоминая прошедший матч.

– При чём здесь гандбол? – непонимающе смотрит на меня Бьянка, а затем просто уходит, отмахнувшись от моей невнимательности.

– Прости, – шепчу ей вслед, не зная, как объяснить своё поведение.

Уже который день я не могу заставить себя нормально учиться и соображать. Как бы смешно это ни звучало, но всё, абсолютно всё валится из рук или забывается. Теперь, когда я знаю, что Мика когда-то училась в моём классе и могла бы до сих пор делить со мной одну парту, становится невыносимо тоскливо, а ещё очень страшно: мы не знаем, что ждёт каждого из нас завтра, но тем ценнее должно быть любое настоящее мгновение.

Решаю догнать Бьянку: понимаю, что поступила невежливо. Но успеваю сделать лишь шаг в нужном направлении, как меня тут же тормозит Сальваторе.

– Морено! – окликает Вик и подходит ближе. Вздрагиваю по привычке от его голоса и начинаю нервно теребить лямку рюкзака. – Разговор есть.

– Слушаю, – мне непривычно общаться с ним при всех, но ещё более – делать это вежливо. Да и по выражению лица Сальваторе вижу, что ему тоже.

– Я рад, что Мика всё тебе рассказала.

Вик стоит слишком близко для обычной беседы, а потому делаю шаг назад. Небольшой. Но так мне становится легче воспринимать речь парня. Да и ни к чему нам новая порция сплетен. Вот только Сальваторе будет не Сальваторе, если не сделает по-своему. А потому он запросто вновь подходит ближе, а затем продолжает едва слышно:

– Надеюсь, теперь от тебя будет гораздо меньше проблем, Барби!

В его голосе слышу все те же грубые и неприветливые нотки, что и в тёмной каморке у озера. Неужели я ошиблась, и наше хрупкое перемирие лишь иллюзия?

– Что опять на тебя нашло? – шиплю в ответ, но больше не отступаю: пусть даже не думает, что боюсь! – Что-то случилось?

– Ты! Ты, Рита, случилась! – пренебрежительно бросает Сальваторе. – Можешь обманывать Мику, но я тебя вижу насквозь! И если она верит тебе, в твои жалкие слёзы, то меня ты не проведёшь!

– Господи, да о чём ты говоришь, Вик? – недоумённо вскидываю руки и всё же отступаю, спиной упираясь в холодный металл школьного шкафчика. – Мне казалось, мы поняли друг друга. Может, хотя бы ради Мики притворимся, что можем общаться по-человечески?

– А ты умеешь, куколка?

– Хватит, Вик! Не называй меня так! Сам же говорил, что от наших ссор страдает Мика?

– Конечно, куколка, – назло тянет Сальваторе. – Для всех мы отныне лучшие друзья. Только не стоит заблуждаться на мой счёт, Рита! Я тебе не верю!

– Это твои проблемы, Вик! – бросаю разочарованно и мечтаю скорее закончить бестолковый разговор.

– Они станут твоими, если не научишься держать язык за зубами! – выдыхает Сальваторе.

– Ты о чём?

– Подумай, девочка!

– Бред!

– Бред – распоряжаться чужими тайнами, как своими!

– Ты что, решил, будто я говорила о Мике с Бьянкой?

– Просто запомни, – Вик наклоняется ближе и тихо шепчет: – Я за тобой слежу!

А затем резко уходит.

В воздухе витает аромат лаванды. А в голове эхом отдаются слова, брошенные Сальваторе небрежно. Глупая, наивная, доверчивая! Никакого перемирия! Никакой дружбы!

Ловлю на себе косые взгляды учеников, что красноречивее любых насмешек: никто из них не решается задеть меня словом. Такое право Сальваторе забрал себе!

Отталкиваюсь от холодного шкафчика, громко хлопнув по хлипкой дверце ладонями, и хочу убежать как можно дальше от немых издёвок. Делаю шаг, но тут же ощущаю острую боль, иголками пробегающую по голове. А следом язвительные смешки. Рукой обхватываю волосы и понимаю, что те запутались в дверной щели. Пытаюсь их аккуратно вытащить, чтобы не повредить. Мои белокурые локоны ‐ моя главная гордость.

Бережно просовываю ладонь, пытаясь нащупать преграду и даже прикрываю глаза, чтобы не видеть ехидных взглядов, но у самого затылка мои пальцы утопают в чём-то подозрительно мягком и нестерпимо липком. Жвачка! Огромный ком, пережёванный и выплюнутый. Он намертво запутался в волосах и сейчас мерзкими нитями тянется за пальцами.

Первая реакция ‐ шок! Неконтролируемая паника проникает в каждую клеточку, а воображение подсовывает жуткие картины произошедшего. Плюс дурацкий смех со всех сторон! Он оглушает, затмевает здравый смысл. Еле сдерживаю себя, чтобы в отчаянии не заорать, и, не отнимая ладони от волос, стойко бреду к выходу из школы.

«Это всего лишь жвачка», – отгоняю от себя дурные мысли, но получается не очень. Липкий ком кажется необъятных размеров, а любое движение только сильнее запутывает в него волосы. В глазах стоят слёзы, подбородок нервически дёргается – я в растерянности и никак не могу сообразить, что делать дальше. Мне нужна помощь, совет, подсказка! Но, как назло, поблизости нет ни Тео, ни Бьянки, ни даже Сальваторе…

Вик! Внезапно в голову ударяет осознание, что он сделал это специально! Жвачка свежая, а значит, Сальваторе просто не мог не видеть, куда меня подталкивает!

Больше не сдерживаю слёз, не различаю лиц, мимо которых бегу по длинным коридорам! И, кажется, не дышу! Сколько ещё испытаний мне уготовил чёртов Тревелин прежде, чем принять меня?

Не отдаю себе отчёта в том, как добегаю до выхода и вылетаю на улицу, позабыв про тёплую одежду. Наплевать! На кону мои волосы! Мои ухоженные, красивые, шелковистые пряди, которыми я всегда гордилась. В лицо бьёт холодный ветер и шум улицы, но им не под силу унять раздрай в моей душе. И только мягкий, как пуховое облачко, голос Дани заставляет остановиться.

– Рита! – окликает он, вальяжно восседая на своём байке возле школы. – Рита!

Заметив моё состояние, он моментально напрягается и срывается с места. Уже через мгновение тёплые и сильные руки держат меня за плечи, немного грубые пальцы бережно стирают с лица слёзы. Толедо смотрит на меня непонимающе и ласково просит всё рассказать, объяснить. А я не могу! Продолжаю держать ладонь в волосах и рыдаю навзрыд.

Дани без разницы, что по местным меркам я изгой, что Сальваторе запретил всем и каждому подходить ко мне. На виду всей школы он крепко прижимает меня к своей груди, такой тёплой, сильной, надёжной, и что-то шепчет тихо, неразборчиво, но до безумия нежно. Постепенно становится легче дышать, а глупая паника понемногу отступает.

– Что стряслось, детка? – Дани слегка отстраняется и заглядывает в мои покрасневшие от слёз глаза. Он взволнован, напуган, хочет помочь. Смотрю на него с нескрываемой благодарностью, на миг отпуская ужасающие мысли из головы.

– У меня… там… там… они все слиплись, Дани, – слова не слушаются, хаотично вылетая на свободу.

– Тише, Рита, – и снова пальцы Дани на моём лице. – Дыши!

– Жвачка там, в волосах.

Толедо уверенно опускает мою ладонь, с силой сжимающую пострадавшие пряди. Чувствую, как вновь за ней липкими дорожками тянется жевательная резинка, которая от тепла стала только мягче и податливее. Мне страшно даже представить, что там сейчас видит Дани.

– Ого, – вздыхает тот, а у меня подкашиваются ноги. – Поехали. Здесь недалеко есть парикмахерская. Придётся тебя брить налысо, детка!

– Что? – вздрагиваю всем телом и судорожно качаю головой. – Нет! Нет! Дани, только не это! Пожалуйста! Скажи, что всё можно исправить!

В моих глазах стоит неподдельный ужас, а Толедо вдруг начинает заливисто хохотать, а потом резко скидывает с себя куртку, ставшую мне почти родной, и, укутав меня в неё, снова прижимает к себе.

– Я пошутил, Рита, пошутил! Поехали, пора спасать твои локоны!

Чувствую, как горят щёки от внимания окружающих, что приковано к нам стальной хваткой, но сейчас вижу перед собой лишь приветливый взгляд Дани и решаю довериться ему.

– На нас все смотрят, – шепчу, уткнувшись лицом в его плечо.

– Тогда не плачь, Рита! Нос выше! Пусть завидуют! – он тянет меня к своему железному коню и помогает взобраться на него. Гордо задираю нос и крепко прижимаюсь к спине Толедо. Рёв мотора оглушает, привлекая к нам ещё больше ненужного внимания. Но моё смущение быстро растворяется в сильном порыве ветра и немалой скорости, с которой Толедо увозит меня прочь.

– Это же не парикмахерская! – ворчу, едва поспевая за парнем, когда тот, спрыгнув с мотоцикла, начинает бесцеремонно тащить меня в сторону своего дома. – Дани, я не пойду к тебе! Не в таком виде, Толедо! Что за шутки?

– Боишься, что мама не одобрит мой выбор? – кидает небрежно и вновь расплывается в улыбке. – Ладно расслабься! Дома никого, зато есть лёд!

– Есть что? Лёд? – никак не улавливаю связь, а потому лишь сильнее брыкаюсь, стараясь воззвать к совести Толедо. – Зачем нам лёд? Дани, мне надо в парикмахерскую! Срочно!

– Чтобы тебе отрезали половину волос? Они могут, Рита! Посмотри, на мою стрижку! Руки бы оторвал!– парень на мгновение замирает и вновь успокаивающе гладит по щеке, а потом ловит одну из моих прядей, что от ветра залетают на лицо. – Давай, мы их спасём. Они такие красивые.

От его слов начинает щипать в глазах: остаться без волос – мой самый страшный кошмар.

– Но как? – в памяти всплывает липкая субстанция, что плотно засела в голове.

– Я однажды плюхнулся на жвачку, – со знанием дела заявляет Толедо и вновь начинает тащить меня в дом. – Думал, всё! Пропали джинсы! Но потом положил их на полчаса в морозилку, и вуаля! Жевательная резинка просто отпала, не оставив и следа!

– Ты и меня в морозилку собираешься положить? – непонимающе возмущаюсь.

– Прости, детка, но у нас нет другого выхода, – кивает Дани, а потом снова заливается смехом. – Глупышка! – щёлкает меня по носу. – Ты мне больше нравишься тёплой и румяной. Мы приложим лёд к волосам!

– Придурок! – едко шиплю и бью его по крепкому плечу. Отдав мне свою куртку, парень остался в одной футболке, и сейчас, прикоснувшись в обнажённой коже, чувствую, как он замёрз.

– Капризуля! – не остаётся в долгу Дани.

Жилище Толедо не сильно отличается от нашего: простая и скромная обстановка, маленькие комнаты. Дом Дани совершенно обычный для этих мест. И всё же весьма уютный. Парень держит меня за руку и ведёт прямиком на кухню, а я не могу отвести глаз от фотографий, которыми увешаны все стены. Цветные и чёрно-белые, огромные и совсем крохотные. Пейзажи, улицы Тревелина и много – много лиц, знакомых и не очень.

– Мика говорила: ты мечтал стать фотографом. Правда? – Дани роется в морозилке, а я с нескрываемым восторгом разглядываю серию карточек отснятых где-то в горах.

– Да, – прилетает ответ. – Фотография помогает совершенно иначе взглянуть на мир! Время утекает сквозь пальцы, но фотограф способен его сохранить, законсервировать на бумаге.

– У тебя талант, – соглашаюсь, проводя пальчиком по горным вершинам, утопающим в первых лучах солнца. – Очень красиво!

– Ага, иди ко мне! – Дани вертит в руках два пакетика, глухо набитых льдом и обёрнутых в полотенце, и указывает на стул рядом. – Садись.

Бережно и аккуратно он отделяет повреждённые пряди, а потом прикладывает к ним лёд.

– Ну как? Замёрзла жвачка? – наивно спрашиваю спустя пару минут.

– Пока нет, – озадаченно отвечает Дани и тут же переводит тему. – Как ты вообще умудрилась так влипнуть, а, детка?

– Прислонилась к чужому шкафчику, – не разобравшись, обвинять Сальваторе не хочу. Как ни крути, они с Толедо друзья. – А ты что делал возле школы?

– Должен был дождаться Вика. Я обещал свозить его в Эскель после занятий.

– О! – вскрикиваю и пытаюсь встать, но Дани удерживает меня на месте. – Прости, я нарушила твои планы.

– Ерунда! Сиди смирно!

– Вик тебя, наверно, потерял, – обеспокоенно добавляю, хотя в душе радуюсь, что своим поступком Сальваторе сам себе подложил свинью.

– Переживёт! – отмахивается Дани, перебирая руками лёд. – Не помогает, Рита! Жвачка немного затвердела, но не настолько, чтобы разлететься на кусочки.

– Может, просто мало времени прошло? – не знаю, кого больше пытаюсь успокоить, но чувствую, что голос вновь начинает дрожать.

– Или я слишком горячий, и лёд тает в моих руках быстрее, чем успевает подействовать на жевательную резинку. Попробуй сама.

Поднимаю руки, чтобы перехватить пакеты, но пальцами случайно затрагиваю ладони Толедо. Напряжённые, сильные и безумно холодные.

– Ты замёрз.

Становится неловко, что парень страдает по моей вине: сначала остался без куртки, теперь держит лёд голыми руками.

– Нормально всё, – прилетает в ответ. – Вот так! Прижимай!

Дани перекладывает ледышки в мои ладони, а сам отходит в противоположный угол кухни, достаёт мобильный и начинает что-то упорно там искать.

– Так, нам нужен глицерин, вазелин или оливковое масло, – бормочет он, сосредоточенно глядя в экран смартфона.

– Спасибо! – шепчу, не отрывая от него глаз. В очередной раз Дани выкладывается на полную, чтобы мне помочь.

– Что? – на долю секунды наши взгляды встречаются. – Рита, убирай лёд! Попробуем масло!

Но я продолжаю глупо смотреть на симпатичного парня, что упорно желает меня спасти.

– Рита! – зовёт он, слегка склонив голову. – Лёд не поможет, не мучь себя!

Откладываю ледяные свёртки на стол и разминаю пальцы. Всего за несколько минут они затекли и озябли.

– Почему ты всегда рядом? – задаю глупый вопрос, но мне действительно нужен ответ.

– Не знаю, – пожимает плечами Дани. Затем откладывает мобильный и, сложив руки на груди, смотрит в упор. – Ты мне нравишься, Рита. Может быть, поэтому, как думаешь?

– Я? – вскакиваю с места.

– Ты!

– Это шутка? Верно? Очередной твой прикол? – не веря, мотаю головой.

– Нет, я не шучу!

Дани всё так же стоит и смотрит, смотрит… Напрочь сбивая меня с толку.

– Я не могу тебе нравиться! – продолжаю защищаться.

– Это ещё почему?

– Как ты там говорил? Я не вижу ничего дальше своего носа, – я забываю про жвачку и испорченную причёску, пытаясь разглядеть в глазах парня подвох.

– Ты смешная! – ухмыляется Толедо как ни в чём не бывало.

– Ещё бы! Посмотри на меня: глаза красные, как у лабораторной крысы, нос наверняка распух. Я же только и делаю, что каждый день плачу! А еще это! – руками поддеваю некогда шикарные волосы.

– Глупая! – мягко усмехается Толедо.

– Ещё и глупая вдобавок?

– Ага! Смешная и глупая.

– Ну, знаешь! – хватаю со стола пакет со льдом и швыряю в парня.

– Т-ш-ш, Рита, – наглец с лёгкостью перехватывает свёрток на лету и уверенно подходит ближе: – Я, может, именно такую и искал.

Между нами считаные сантиметры. Смотрю Толедо прямо в глаза, мешкаясь в своих мыслях и ощущениях, а потом перевожу взгляд чуть ниже, где талая вода тонкими извилистыми дорожками рисует на ладонях парня замысловатые узоры: лёд в руках Дани тает почти с такой же скоростью, как и моё глупое сердце.

Всё происходит слишком быстро и чересчур неожиданно. Его губы касаются моих беспредельно нежно, но весьма ощутимо, осторожно, но далеко не робко. С грохотом к нашим ногам летят подтаявшие кусочки льда, растекаясь холодными лужицами на полу. Глупо улыбаемся и тут же позволяем себе стать смелее, позабыв обо всём.

– Толедо, я знаю, что ты дома? И лучше тебе придумать веское оправдание своей забывчивости! – басовитый ор Сальваторе слишком резко врывается в сознание, как, впрочем, и он сам – на маленькую кухню. – Дани, какого чёрта она здесь делает?