Глава 13

Стэлла

От оставленного мне Сабиной романа был только один толк: читая, я не имела возможности думать о чём-то другом. С тем, что удовольствие от книг получить не смогу, наверное, уже никогда, пришлось смириться несколько лет назад. Чтение оставалось пыткой, подвергала себя которой я лишь в случае необходимости. Сейчас как раз была необходимость. Острая.

Отложив книгу на постель, я задержалась взглядом на обложке. Белая лилия среди осколков льда.

— «Последний шёпот любви», — вслух прочитала я, проведя пальцами по курсиву, и вздохнула.

Сколько собирался пробыть в питомнике Алекс, Сабина не знала. Всё, что она мне сказала — приезжает он в те дни, когда привозят новых девушек. Лично оценивает их и даёт распоряжения, что делать дальше.

Мой муж лицемерный ублюдок! Какой тут может быть шёпот любви?! Какая тут может быть любовь?! Моя билась в агонии, захлёбываясь кровью, но не подыхала. Отказывалась подыхать, такая же живучая, как и я сама. Сука!

Перевернув книгу, я встала. Как раз вовремя, чтобы встретиться с вошедшим в спальню Алексом. Он сделал вид, что не замечает меня. Прошёл мимо, к столику и, кинув на него папку, скрылся в ванной. Не церемонясь, я развязала сдерживающую обложку ленту и взяла листы. Это были анкеты. На каждой фотография, метрика и краткие сведения о девушке.

Лист за листом я перебирала их, пока не дошла до последней. Снимок расплывался перед глазами. Корчащаяся в судорогах любовь выгнулась в спине с коротким вскриком и рухнула навзничь.

— И во сколько ты меня оценил? — протянула анкету вновь появившемуся Алексу.

Он продолжал игнорировать меня.

— Во сколько ты меня оценил?! — смяла анкету с собственной фотографией и швырнула на стол, поверх других. — Сколько я стою, Алекс?!

Равнодушие в его глазах стало единственным ответом на все мои вопросы. Я качнула головой, всё ещё отказываясь верить, что это правда. Проклятый шёпот любви в душе звучал так тихо, что и разобрать было не под силу, но не умолкал ни на миг.

— И как? — с горечью, со слезами в голосе. — Что значится в списке моих достоинств? Безотказность? Глупость? Что ещё? Расписал, как хорошо я делаю минет? Тебе же нравится? А как…

— Что ты несёшь?! — он так резко схватил меня за плечо, что клацнули зубы. Голова мотнулась из стороны в сторону, закружилась, комната накренилась и вернулась на место.

— Что я несу?! — у меня не было сил сопротивляться ему. Все они уходили на то, чтобы оставаться в здравом рассудке. — Пять лет, Алекс! Пять лет я каждый день верила тебе. Я готова была закрыть глаза и идти за тобой куда угодно! Я дышала тобой! Каждый твой вдох был моим, ты понимаешь?! Да я… Я себе не верила так, как верила тебе! А оказалось… Пять лет вранья. Я бы могла простить тебе всё, но вот это, — снова взяла анкеты и швырнула их ему в грудь, — никогда.

— Считаешь, мне нужно твоё прощение?

А ведь и правда. Зачем ему моё прощение. Последнее живое во мне сорвалось с шаткого верёвочного мостика и полетело в холодную пропасть с устланным осколками льда дном. Та самая белая лилия. Душа ли это была? Надежда? Нежность? Да какая разница?! Только шёпот любви всё равно не затихал. Звучал внутри шумом волн, шелестом листьев в ночном саду, перебором гитарных струн.

— А что тебе тогда нужно? Что тебе нужно было от меня все эти пять лет? Зачем, Алекс? Или… Не Алекс? Сильвер?

Чем сильнее меня трясло, чем неистовее захлёстывали меня эмоции, тем он становился отчуждённее. Анкеты сломанным веером разлетелись вокруг нас, на столе осталась только смятая. Та, на которой значилось моё новое имя, мой рост, цвет глаз и возраст. Всё насквозь фальшивое, как и жизнь, как и моя изломанная вера.

— Ты можешь называть меня, как тебе угодно, — толкнул он меня от себя. — Можешь считать меня, кем хочешь. Но нужно мне от тебя было всегда одно.

— И что же?

— Ответь на этот вопрос сама, — он прошёлся прямо по листам. Злой, как чёрт, хотя тому, кто не знал его, он мог показаться спокойным.

В гробу я видела это его спокойствие! Вздувшиеся вены, натянувшиеся жилы, опасный серебристо-стальной блеск глаз. Хоть что-то в нём за наше теперь уже кажущееся фарсом «вместе» я выучила. Потёрла плечо. Алекс скинул рубашку на пол и приказал:

— Убери бардак.

— Я тебе не служанка.

— Одно моё слово, и ты не то что служанкой, цирковым пуделем станешь.

Ничего ему на это не ответив, я вскинула голову. Смотрела долго, до тех пор, пока он не повернулся. Только после того, как наши взгляды встретились, присела и стала собирать анкеты. Складывала одну поверх другой, стараясь не вчитываться в отпечатанные строчки. Но как на зло, обычно с таким трудом складывающиеся буквы превращались в слова, слова — в предложения. Почти все фотографии были постановочными, девочки — обнажёнными. Исключение составлял, так называемый, «неформат», к которому относилась и я.

— Тебе не мерзко от самого себя? — подошла и, перед тем как подать Алексу анкеты, подняла с пола рубашку.

Анкеты он не взял — взглядом указал на стол. Рубашка тоже осталась у меня в руках. Пока он надевал другую, из чёрного шёлка, я раздумывала, что ещё успела выучить в нём помимо того, как бурлит в его венах скрытая ярость.

— Где Надия? — голос вдруг окреп. Да и я сама, сказав имя дочери вслух, почувствовала себя лучше, сильнее. Что угодно между нами могло быть подделкой, она — нет. Средь всего этого сюрреализма её смехом, её улыбками тянулась нить. Та самая, путеводная и, возможно, единственная настоящая.

— Ты забыла, о чём я тебе говорил?

Сперва я подумала, он собирается забрать рубашку. Но Алекс просто сдавил мою кисть. Много раз я прятала руки в тепло его ладоней. В Швейцарии, когда мы выходили ночью на крыльцо затерянного в горах домика и стояли, наблюдая за снежинками, в прохладные осенние вечера в Париже. То, как он сейчас сжимал мою руку, не имело ничего общего с тем дарующим чувство защищённости теплом.

— Не люблю болтливых, Берта. Ещё хоть слово, и я подумаю, во сколько оценить каждый из твоих талантов.

— Где Надия? — процедила сквозь зубы, вырывая кисть.

Реакция Алекса оказалась стремительной. Он не то что не выпустил, буквально смял в своей. Я поморщилась от боли. Рубашка опять оказалась на полу, поднятый ею воздух щекотнул меня по голым ногам.

— Это тебя не касается, — намотал пояс халата на вторую ладонь.

Я упёрлась в Алекса свободной рукой. Старалась оттолкнуть. Пояс врезался в спину, в бок.

— Успокойся, — руку мою он выпустил. И пояс тоже, только дёрнул перед этим. Бант развязался, и Алекс пробрался ладонью под халат. Коснулся правого бедра. Взгляд в глаза. Я затихла на секунду и опять принялась вырываться. Теперь труда это не составило, потому что держать меня он и не думал.

— Успокоиться?! — едва справившись с собственными руками, запахнула халат, уловив, как Алекс, пройдясь по моему телу, задержался на татуировке. Когда наши взгляды вновь встретились, серебро его глаз было странно чернёным. Не желание, не угроза. Разгадать, что таится в тёмном блеске, оказалось выше моих сил.

— Где моя дочь?! — бросилась к нему, шипя. — С кем она? Отвечай, чёртов ублюдок! Отвечай, где она!

— У тебя нет дочери, — выговорил он.

Сперва я опешила, только спустя секунду смогла сообразить, что он имеет в виду. У Берты нет дочери. Остатки здравого смысла осыпались поверх лепестков растерзанной лилии.

— А что у меня есть?

— Ничего. У тебя нет ничего, Берта. А если ты не успокоишься, не будет и этого.

***

Больше я не прочитала ни строчки. Белая лилия на обложке книги напоминала мне об уязвимости перед Алексом, не признаться в которой было бы самообманом.

Запертая в четырёх стенах, я в полнейшем опустошении сидела на полу, не сводя взгляда с двери, и ждала. Ничего другого мне не оставалось. После того, как Алекс ушёл, воцарилась тишина: в коридоре, в доме. Только из воспоминаний до меня звоном колокольчика доносился смех Надии.

— Пошла вон! — что-то ударилось о стену снаружи. — Не уберёшься — найду тебе применение. Пошла! И ты тоже…

Собранная из переливающихся на солнце мозаичных стёкол картинка нашей недавней поездки в Испанию закружилась калейдоскопом и рассыпалась.

Снова грохот, женский вскрик.

— Я же сказал, мать твою!

Замок лязгнул, но дверь открылась не сразу. Звон разбитого стекла, мат и удар, от которого задрожали стены. После продлившейся вечность тишины звуки казались особенно громкими. Окон в комнате не было, как и часов, время превратилось в сплошную линию, похожую на мёртвую полоску кардиограммы. Ручка дёрнулась.

— Блядь! — дверь грохнула об стену.

Ввалившийся в комнату Алекс швырнул пиджак на столик, прямо на поднос с остатками фруктов и, найдя меня взглядом, отвернулся. Со звоном полетела посуда, пиджак свалился на пол, вслед за ним — графин. Алекс оскалился.

— Я не ясно сказал?! — развернулся он к застывшей на пороге комнаты Сабине. — Пошла вон! И пусть кто из псов только сюда сунется! Отправлю, блядь, ублажать на голубятню!

Новый хлопок двери отразился от стен. Посуда на подносе снова звякнула, стекающая с края струйка красным капала на светлый ковёр. Так могла бы течь кровь из моего раздавленного Алексом сердца.

С глухим рычанием он выдохнул. Поставил на стол пустую бутылку из-под виски. Когда он так надирался в последний раз? Я не могла вспомнить его в таком состоянии.

Тяжёлый взгляд остановился на моих голых ногах, прошёлся по стопам, щиколоткам. Я поджала ноги, пытаясь спрятаться от Алекса и заведомо зная, что не смогу. Найти меня ему не составит труда. Ни в этой реальности, ни в любой другой, созданной мной, ни уж, тем более, в комнате размером с ничто. Так было всегда, с самого первого дня.

— Знаешь, Волчонок, — поморщившись, он равнодушно посмотрел на пустую бутылку, на опрокинутый графин и лужу на ковре. Нетвёрдой поступью приблизился и опустился на пол напротив меня, — у меня были очень дерьмовые дни.

Положил ладонь на мою стопу. Только я попыталась убрать её, сжал. Опять поморщился.

— Значит, сама полезла? То ли ты глупая, то ли смелая… Всегда пытался понять. Но тебя, блядь, хрен поймёшь.

Пальцами он стал поглаживать мою ногу возле щиколотки. Смотрел так, словно мы не виделись лет десять, и за это время черты моего лица начали стираться из его памяти. Ладонью прошёлся по ноге до колена.

Я поджала ноги ближе, и губы Алекса почти незаметно искривились. Глаза блеснули серебристой сталью и непонятной мне решительностью. Надавил на колено, заставляя выпрямить ногу.

— Меня? — наученная опытом прошлого, я понимала, что вырваться, если он не захочет отпустить, не выйдет. И всё равно подалась в сторону. — Это ты мне говоришь?! Где правда? Что из всего, что было между нами, правда?

Он был пьян, и мне стоило молчать. Но я не могла. Алекс поглаживал мою коленку, глядя при этом в глаза. Попытка повернуть ногу, чтобы освободиться от его пальцев, ожидаемо провалилась. Он отбросил в сторону край халата, обнажая бедро.

— Когда я сдохну, Волчонок, на надгробном камне выбьют не имя, — пальцами по вьюну. — Не-е-ет, — покачивая головой, выше, к вбитому тушью под кожу цветку. Живот тянуло, но уже не болью. Это было не желание, не страх и не ожидание: всё разом. — На моём надгробье будет выбито это, — от одного цветка к другому. — Я превращусь в тлен, а он будет жить чёртовы сотни лет.

— Господи, что ты несешь? — от его слов я содрогнулась. Резко накрыла его руку своей, и Алекс поднял голову.

— Только мёртвый не боится смерти, Волчонок. В какой-то момент мне показалось, что я сдох. Она была похожа на тебя. Так похожа, чтоб её. Если бы не знал, подумал бы, что это ты. Ты… нет… — медленно покачал головой. — Нет. Для тебя это было бы слишком просто. Ты похожа на Селену, так сказала Надия. А Селена никогда не сдаётся.

— Перестань! — прикрикнула я.

В том, что он нёс, однозначно был смысл. Всё, что делал Алекс, всё, что он говорил или о чём молчал, несло в себе смысл, и от этого становилось жутко. До мурашек, до озноба.

— Кто «она»?! Кто такая Селена?! При чём тут Надия?!

Алекс не ответил. Раскрытой ладонью провёл бедру уже вниз, к колену. Неожиданно наклонился и дотронулся губами. Я замерла на вдохе. Это прикосновение было нежнее апрельского солнечного луча, пробивающегося в зазор между занавесок в нашей спальне. Оно не имело ничего общего ни с Сильвером, ни с этом местом. Оно вообще не имело ничего общего с тем, что здесь происходило.

— Алекс, — просипела я.

Он поднялся, утянул меня за собой. Дотронулся до волос.

— Алекс… — уже совсем хрипло.

— Если бы это была ты, — он стиснул челюсти с такой силой, что напряглись скулы. — Я бы там же пустил пулю себе в висок. Но это не могла быть ты. Слишком просто для тебя. Слишком…

Он убрал руку, отпустил меня и расстегнул рубашку. За ней — ремень на джинсах. Тревожное предчувствие, охватившее меня несколько дней назад и варьирующееся от апатичности до паники, дало о себе знать ожиданием недоброго. Часы с запястья Алекса упали на стол рядом с лужей гранатового сока. Взглядом он указал мне на постель, но только я сделала шаг, остановил. Развязал пояс халата и, вытянув его, намотал на ладонь. Сжал кулак. Сухожилия его натянулись вместе с шёлком. Я не сводила с него глаз, ища разумное в обрывках похожих на бред фраз, в стальном серебре, задумчивости и решимости.

Не выдержала взгляда и, отвернувшись, откинула одеяло. Алекс подошёл сзади. Двумя пальцами провёл вдоль моего позвоночника и, заставив выпрямиться, прижал к себе спиной. Щетиной потёрся о висок и положил ладонь на живот. Я остолбенела. Он поглаживал низ живота, будто…

— Ты похожа на шлюху, — поддел носом волосы. — Самое оно, — прикусил кожу у виска и толкнул на постель.

Падая, я успела развернуться к нему лицом. Подставила руку. Вскинула голову. Думала, сейчас он накроет меня собой, окажется сверху. Но Алекс лёг и, опять развернув меня спиной, прижал к себе. И опять ладонь его опустилась на мой живот.

— Спи, Берта, — пробормотал он. — На волчат объявлена охота.

Дождавшись, когда Алекс уснёт, я выскользнула из постели. В бесконечной темноте неразличимы были даже очертания мебели. Оставалось довериться инстинктам. Когда-то они были единственным, на что я могла полагаться. Именно они помогали скрываться от охотников и выбирать места для ночлега. Сытая жизнь сделала меня слишком беспечной. Я забыла, что беспечность может стоить самой жизни. Зря.

— Вот так, — сказала одними губами, пройдясь по карманам валяющегося на полу пиджака. В руках оказалось несколько купюр, брелок от машины и банковская карточка. Вернув её на место, наощупь вытащила из шкафа свитер и надела его поверх халата. Прислушалась к дыханию Алекса. Мне нужны были ответы, нужно было понять, что происходит. Для этого существовал только один способ.

— Прости, — опять беззвучно, — играть в твои игры я не подписывалась.

Видеть мне было не нужно. Память чётко зафиксировала всё, что было в комнате — каждую мелочь, каждую кажущуюся незначимой деталь. Привычка, оставшаяся с детства.

Быстро и тихо я пересекла комнату. Алекс зашевелился, вздохнул во сне с рокочущим звуком. Я задержалась у двери, ожидая, что будет дальше и, только когда убедилась, что он по-прежнему спит, выскользнула в коридор.

Тишина была обманчивой. Стоило навострить уши, я разобрала бормотание телевизора. К главному входу соваться было самоубийством. Быстро я прошла мимо нескольких дверей и юркнула в неприметную арку. Свет не горел и тут. Оставалось надеяться, что инстинкты ведут меня верно. Запахи розы, иланг-иланга…

Приоткрыла одну из дверей, за ней следующую. Да, на что-то я ещё способна.

— Берта… — Сабина порывисто обернулась. С её инстинктами всё было тоже в полном порядке, потому что услышать меня она не могла, только почувствовать. — Как ты… — в её больших тёмно-карих глазах читалось недоумение.

Я плотнее закрыла дверь. Сабина взяла с постели халат и накинула поверх сорочки. Поздно. Я успела заметить на её спине старые шрамы. Плеть? Нет, рубцов от плети я видела порядком. Эти были другими. Отчётливые полосы на гладкой коже.

Бегло оглядела крохотную спальню в поисках камер. Расстилавшая до моего появления постель Сабина спокойно вышла на середину комнаты. Стало ясно, что здесь мы можем говорить свободно.

— Откуда у тебя шрамы? — изучающе глядя на неё.

Она промолчала. Не хотела говорить.

— Ответь, — потребовала я, — они появились после того, как ты попала в питомник? Это Сильвер?

— Нет, — с придыханием. — Это не Сильвер, Берта. Это мужчина, встреча с которым для меня равносильна смерти. Но сейчас мы говорим не обо мне. Что ты тут делаешь?

— Помоги мне, — времени на долгие прелюдии не было. Пытаться выведать у неё прошлое — тоже. Потом. Обязательно, но потом. — Здесь есть задняя дверь? Я должна сбежать отсюда, Сабина.

Она нахмурилась. Пристально посмотрела на меня. Свитера Алекса всегда доходили мне до коленок, и этот не был исключением. Тонкий и тёплый. Я помнила, как это — снимать его с Алекса, а потом губами касаться его шеи, слизывать с кожи запах сандала и чувствовать лёгкий привкус соли. Но для воспоминаний, как и прочего, время было неподходящее.

— Покажи мне, как можно выбраться из дома. Сколько тут примерно до дороги?

— Ты выбрала не лучшую ночь. В доме полно охраны.

— Другой ночи может не быть.

Она замешкалась, раздумывая.

— Нет, — сказала твёрдо. — Даже если я выведу тебя, ничего не получится.

— Выведи. Остальное уже мои проблемы.

Она отрицательно качнула головой.

— Тебя поймают. Это охотники, Берта. Ты же знаешь, кто это такие?

Поджав губы, я посмотрела в стену за её спиной. По бледно-розовому фону были раскиданы маленькие, более насыщенного оттенка цветы в серебристом орнаменте узора. Сбоку стоял комод с включенным на нём торшером. Всё мягко, по-домашнему.

Я тоже хотела домой. В свою спальню, к своей дочери. Нет, плевать на дом. Надия, вот самое важное. Мне нужно было вырваться отсюда немедленно. Вырваться и обнять мою девочку. Но кто такие охотники и на что они способны, я знала лучше, чем Сабина. Самые опытные из них могли выследить добычу где угодно. Будь то трущобы или оживлённая улица. Выследить, поймать и сделать так, чтобы она исчезла бесследно.

— Кем бы ни был тебе Сильвер, — нарушила Сабина тишину, — это его люди. Если тебя поймают и приведут к нему, он должен будет с этим разбираться. Слабость перед охотниками он себе не позволит. А тебя поймают, Берта.

— Не поймают, — с уверенностью ответила я, прямо посмотрев на неё.

Не поймают. Хотя до конца исключать этого было нельзя.

— Тебе совсем не страшно? Откуда в тебе столько смелости?

— Смелость и страх очень часто идут рука об руку. Сегодня Сильвер сказал, что не может понять, глупая я или смелая.

— И что ты ему ответила?

— Ничего. А тебе отвечу: смелость без страха — глупость.

Сабина подошла к комоду, выдвинула средний ящик и, достав что-то из вещей, подала мне. Взяв, я поняла, что это лосины.

— Я помогу тебе. Но не сейчас. Бежать сейчас — смелость, равносильная глупости. Это опал? — она коснулась моей руки. На запястье у меня был браслет. Нужно было снять его сразу же, как нас засунули в автобус, но я забыла об этом. Не сняла и потом.

— Чёрный турмалин.

— Хорошо, — она улыбнулась уголками губ.

— Почему?

— Мой прадед называл опал камнем смерти. Дело не в приметах, и всё же… Смерти не боится только мёртвый.

— Мы давно перешли с ней на «ты», — отозвалась я.

Слишком много в последнее время разговоров об этой продажной твари с косой. И слова Сабины точь-в-точь, как слова Алекса. Совпадение? Подняла руку, перевернула запястьем вверх. Украшенная чёрными камнями полоска серебра блеснула, скатилась по запястью. Я вспомнила совсем другой блеск. Блеск металла на стёртом до мяса теле. Холод подвала и упирающийся в потолок столб, возле которого провела не одну ночь.

— Смерть не страшная, Сабина. Жизнь бывает страшнее.

— Я помогу тебе, — повторила она, ничего мне на это не сказав.

— Когда?

— Когда будет хороший момент, — взяла за руку и подвела к двери. — Возвращайся. Только осторожно. Не нужно, чтобы тебя кто-то видел.

— Не нужно, — подтвердила и, напоследок посмотрев ей в глаза, нырнула во мрак обманчиво-тихого дома.

Никем не замеченная, я вернулась в комнату Алекса. Слабый свет из коридора незваным гостем проник внутрь вместе со мной. Уже собравшаяся затворить дверь и оставить его снаружи, я передумала и, напротив, открыла шире. Глаза быстро привыкли к темноте, и я смогла различить не только очертания постели, но и силуэт на ней. Ладонь Алекса лежала поверх одеяла. Сам он — на том месте, где до этого я.

Подойдя к постели, присела на край. Приподняла руку и сжала пальцы в кулак, так и не решившись дотронуться. Тусклый блеск на пальце заставил меня задержать взгляд на широкой ладони мужа.

— Тихо, — шепнула, коснувшись живота. — Всё хорошо. Мама просто… Маме немножко больно. Вот тут, — коснулась груди. Вздохнула. — Но это пройдёт. Это обязательно пройдёт, — добавила, пытаясь обмануть саму себя.

Пройдёт ли? Как знать. Осмелевший свет изучал волосы Алекса, его лицо, а я так и не решалась на прикосновение. Только кончиками пальцев до ладони.

Порывисто встала и затворила комнату. Сняла свитер и, выпустив из рук, опять села возле Алекса. Всё-таки убрала прядку с его лба. Замерла, почувствовав его дыхание возле руки. Он повернулся, и пальцы коснулись колючей щетины.

— Если ты моя необратимость, кто для тебя я? — спросила, понимая, ответа не получу.

Заставила себя подняться и, взяв с кресла плед, расстелила на полу у стены. Легла на него, подложив под голову пахнущий сандалом, нашими вечерами у камина и счастьем свитер и уставилась в темноту.