Глава 15

Стэлла

Без интереса я оглядела кухню. Уставилась в тёмное окно, но всё, что увидела — собственное отражение. И Алекса позади. Он возвышался надо мной, не то ангелом разрушения, не то тенью проклятья. Что вернее, не разобрать. Снаружи грохотало, ветер, завывая, швырял в окно воду, а я смотрела на нечёткое отражение мужчины, рядом с которым, вопреки здравому смыслу, чувствовала себя защищённой.

— Нужно было нажать на спусковой крючок, — сказала, когда вспышка высветила густые тяжёлые тучи и стволы деревьев.

— У тебя была возможность.

Алекс подошёл и рывком развернул к себе. Я подняла на него взгляд. Поморщился он или усмехнулся, разгадать не смогла. Скорее всего, и то, и другое.

— Ты хотела знать, как давно всё началось?

Я не ответила. Продолжала смотреть. Да, чёрт подери, я хотела знать! Может, оно ни к чему, но я хотела.

— Несколько лет назад Акулевский назначил мне встречу в своём рыбацком домике, — выговорил он тихо, не отводя взгляда. Его тяжёлая рука лежала на моём плече и казалась свинцовой. — Незадолго до покушения.

— Ты говоришь о младшем Акулевском? — всё-таки выдавила я.

Не узнала собственный голос. Гнев не прошёл. Но куда сильнее была обида. Даже не на Алекса — обидное осознание, что все эти годы я боролась с ветряными мельницами. Я спасала одну, Алекс пускал под откос жизни десятка.

— О младшем, — подтвердил он. Сжал моё плечо.

У меня дрогнули губы. Я отвернулась к окну, желая скрыть вставшие в глазах слёзы. С Алексом я научилась не только верить, но и плакать. Сейчас же мне хотелось вернуть себя прежнюю. Ту, что умела прятаться, ту, что сторонилась иллюзий и стойко держала удары.

— Ему нужен был человек внутри системы.

— Этим человеком стал ты, — втянула воздух и судорожно выдохнула. — Как ты мог? — тихо. Голос сипел от ярости и слёз. — Как ты мог, Алекс?! Почему ты не послал его к дьяволу?! Тебе мало всего, что с нами случилось?! Тебе мало того, через что прошла я?! Почему?!

Я не заметила, как снова оказалась к нему лицом и перешла на крик. Только когда последнее «почему» повисло между нами в образовавшейся тишине, поняла, каким оно было оглушительным. Сбросила руку Алекса, проглотила ком из слёз и качнула головой.

— Я ждала от тебя чего угодно, но не этого. Я даже не знаю… Не знаю, чем тебя оправдать. Пытаюсь, Алекс, и не могу. Ты всегда шёл против системы. Для тебя не существует границ, да. Но… Как ты мог? — этот вопрос остался единственным важным.

Глядя в глаза мужчины, которому отдала своё сердце, я желала знать ответ только на него. Остальное померкло. С улицы донёсся перекрывающий шум дождя вой. Я завидовала существу, которое его издавало. Если бы могла, сама бы задрала голову и взвыла раненным волком.

— С тобой я была готова ко всему. Но предательство… Это самое худшее из предательств, Алекс.

— Я сделал это ради тебя, — слова прозвучали совершенно обычно, просто. Живот стянуло узлом, подбородок затрясся. — Бывает так, детка, что чтобы спасти сотню, нужно пожертвовать десятком. Чтобы спасти тысячу — сотней. Это не просто война, Стэлла, это бойня. Неужели ты считаешь, что твои фонды хоть на что-то способны? Единственное, на что они способны — отмывать деньги. На каждую девочку, которой они помогли, приходится тысяча других. Ты сама это знаешь, чёрт тебя дери! Знаешь, Стэлла! Или тебе нравится заниматься самообманом? Нравится?! — рявкнул он и, порывисто отвернувшись, провёл рукой по волосам, взъерошивая их. Сильными пальцами по волосам цвета пшеницы, в которые я так любила зарываться своими, перебирать после дикого секса. Алекс тряхнул головой.

Стоящие в глазах слёзы не желали проливаться. Я смотрела ему в спину, на его крепкую шею. Безобразная правдивость его слов в конец раздавила скорлупу самообладания.

— И сколькими пожертвовал ты? — просипела я.

Он повернулся. Одарил меня тяжёлым взглядом и, не ответив, вышел.

Я не сводила глаз с дверного проёма. Солёная вода мешала дышать, душу трепало разъярённым ветром. Минуя дом, он пробрался прямо в моё нутро.

Появившийся Алекс швырнул пистолет на стол. Тот застыл прямо рядом со мной, возле моей руки. Мимолётного движения было бы достаточно, чтобы почувствовать тяжесть металла, способного превратить запятые в точки.

Я посмотрела на пистолет, на мужа.

— Решил дать тебе ещё один шанс, — гаркнул он. — Бери и стреляй!

Конечно же, к пистолету я не притронулась. Может, и стоило бы. Только я всё ещё чувствовала, как вжимается дуло Алексу в грудь. Чувствовала собственную беспомощность в желании прекратить это и адский страх, что Алекс надавит на мои пальцы, и прозвучит выстрел. Чувствовала, помнила. Ещё я помнила алые пятна на рубашке отца и запах крови.

Он был моим сердцем. Выстрелить в него было равно тому, чтобы пустить пулю в грудь самой себе. А для этого я всегда была слишком труслива. Или слишком слаба, хрен знает.

Сделала шаг от стола. Прячась от самой мысли о прикосновении смерти, сложила руки на груди, собрала в кулаки холодные пальцы. Стоя по разные стороны стола, мы с Алексом смотрели друг на друга. Что хуже всего, в его взгляде я видела горечь, загнанность, и они находили во мне отклик.

— Ты мог отказаться.

— Не мог, — ровно и от того ещё безысходнее. — Это должен был кто-то сделать. У меня были причины.

Я медленно прикрыла глаза. Когда открыла, ничего не изменилось. Только стена с торчащим между брёвен утеплителем позади Алекса стала чётче. Кухня стала чётче: похожие на игрушечные, деревянные шкафчики, раковина и закупоренная глиняная бутылка возле холодильника. В груди образовалась чёрная дыра, сквозь которую продолжала сочиться любовь. И шёпот этой любви резал сознание, пока я пыталась понять, что теперь.

— Зачем ты отправил меня в питомник? — голос всё никак не желал слушаться. Хриплые нотки выдавали меня: тревогу, волнение. Лежащий на столе пистолет вызывал отвращение. Упирающееся в грудь Алексу дуло… Я поёжилась. Малявка внутри меня тоже. По крайней мере, живот потянуло так, что у меня возникло чувство, что она поёжилась вместе со мной. Моё продолжение. Наше.

— Я тебя отправил?! — злость Алекса стала другой. — Я, блядь, тебя отправил?! — Он подошёл. Ударил ладонью о стол. — Ты сама себя отправила, мать твою! Если бы не твоя дурь, ты бы сидела за забором и вышивала крестиком! — Вены у него вздулись, натянулись сухожилия. Не успела я ничего сказать, он ухватил меня за свитер, подтянул к себе. Положил вторую руку на мой затылок. — Я сделал всё, чтобы держать тебя подальше от этого дерьма. Но нет, чтоб тебя! Тебе припёрло сунуться в пекло! Чёрт возьми…

Я плохо улавливала смысл. Вдох рядом с ним сделал меня ещё уязвимее, чем я была. Предательство стояло между нами, но открывшееся двойное дно заставило меня полететь глубже. Любить Алекса было так же естественно, как и ненавидеть. Желание расцарапать его рожу столь же сильным, как целовать щетинистые скулы и прятаться в его руках. Он собрал мои волосы, выпустил.

— Зачем ты полезла, Стэлла?! Этих девчонок должны были увезти. Должны были, чёрт возьми! А ты… — он замолчал. Вместо слов — касание к животу. — Горошина, значит? — прямой взгляд и ямочка на щеке, заставившая меня сглотнуть, задержать дыхание, а слёзы сорваться вниз и потечь по щекам крупными горячими каплями.

— Какая ещё Горошина? — сипло, сдавленно, с трудом проталкивая слова сквозь ком обиды и слёз. Собраться стоило нереальных усилий.

Не ответив, Алекс сунул руку в карман и достал чёрный бархатный мешок с окружённой вензелями буквой «А». Я подняла взгляд от его руки к лицу.

— И что это? — ожидать от него можно было чего угодно. Если он решил навесить на меня новые побрякушки — не лучшее время.

— Камни, — ответил, развязав шёлковую ленту.

Крепко взяв мою кисть, перевернул ладонью вверх.

— И нахрена мне твои… — договорить я не успела.

Один за другим на ладонь вывалились четыре камешка. Большой, поменьше — чёрный, с крапинками, маленький круглый и… Взгляд вновь метнулся к лицу мужа в момент, когда он зажал мои пальцы. Поверх них — свои, пряча все четыре.

— За тебя и детей я разорву любого, Стэлла, — очень тихо сказал он, глядя мне прямо в душу. Сверкающие за окном молнии были ничем по сравнению с теми, что блестели в радужке его глаз, оттеняя черноту зрачков. Мне стало страшно. От его взгляда, от мрачной решимости и от знания — так и будет.

— Всё, что я делаю, Стэлла, я делаю не просто так. Если я буду понимать, что ради вашей безопасности и вашего будущего мне нужно утопить мир в крови, я сделаю и это. Если нужно будет поднять на воздух города — они поднимутся. Если единственным способом защитить вас будет перерезать себе глотку, я колебаться не стану. Захлебнусь кровью, но вы, чёрт подери, будете в безопасности. Запомни.

Сглотнув, я вытянула руку. Раскрыла. Четыре камня лежали вплотную друг к другу, сбившись в единое целое. Круглый было ещё хоть как-то видно между двумя большими, Горошина притаилась в самом низу. Если не знать, так и не заметишь.

— Какие ещё дети? — высыпала камни на стол. — Вообще не понимаю, о чём ты. У нас одна дочь, Алекс. А после всего этого… — выговорила с яростью, на секунду поверив в то, что говорю, — даже речи не может быть о том, чтобы были другие. Прекрати прикрываться мной и Надией, Алекс.

Он собрал камни обратно в мешок и убрал в карман.

— Твои фантазии граничат с бредом, — фыркнула я.

Алекс снисходительно усмехнулся. Подошёл к столешнице и, взвесив в руке глиняную бутылку, откупорил. Сделал глоток из горла и поставил на стол.

— Для того, чтобы ты и дети были в безопасности, я пойду на всё, — повторил он.

Я стиснула зубы. Хоть криком кричи, не пробиться. Его самоуверенность и раньше не знала предела. Сейчас так подавно.

— Главная опасность для меня — ты, — холодно сказала я. Надеялась, что холодно. — Ты считаешь…

Он схватил меня за горловину свитера, и я мигом осеклась.

Рванул и, не успела я вдохнуть, смял поцелуем рот. Пальцы его запутались в моих волосах, жадные губы терзали мои.

— Наконец-то никаких чёртовых камер, — просипел он, целуя меня глубоко, беспощадно.

Вспышка, одна, другая. За окном, внутри меня. Изучая языком, он гладил мою шею, глухо урчал и всё сильнее вдавливался бёдрами. В его поцелуи был вкус горького… нет, не шоколада — настойки с пряными травами. Проникший в меня запах сандала опьянил. Прижав к краю стола, Алекс вынудил меня запрокинуть голову. Сдавил шею и посмотрел в глаза.

— Ёб твою мать, — прорычал и стал целовать ещё яростнее. Дыханием по губам, по щекам, колючей щетиной по коже. Я не хотела чувствовать то, что чувствую. Но противиться не могла. Разум был слабым звеном. Тело откликалось на близость Алекса дрожью, тянущим чувством внизу живота. Между ног стало тепло и щекотно. Сердце, душа: всё было против меня, против разумного во мне. Алекс задрал свитер и накрыл грудь, жадно, нетерпеливо смял, зажал сосок и покрутил, то ли скалясь, то ли рыча. Голодный взгляд на меня, его губы, руки…

По телу моему прокатилась горячая волна, мощный разряд возбуждения. Надо было послать этого ублюдка к чёрту. Не послала — обхватила его за шею, сжала волосы и притянула к себе, отвечая на ненормальный, голодный поцелуй с таким же голодом. До крови кусала его губы и, чувствуя солоновато-металлический вкус, дурела сильнее.

Подхватив за бёдра, он посадил меня на стол. Стянул свитер и впился в ямочку между шеей и плечом. Кусал, ласкал языком и снова кусал. Метил меня, хотя я уже давно сплошь была покрыта его невидимыми метками. Сколько на мне появится их ещё? Следов от его пальцев, его губ и тех, которые не увидеть взглядом? Пятна засосов цвета переспелой рябины и следы дыхания в каждой клетке, следы принадлежности женщины мужчине.

— М-м-м, — запрокинула голову, добровольно соглашаясь быть клеймёной им. Возмущённый нашей откровенностью дождь забил в окно с такой злостью, что ещё немного, и вышиб бы нахрен стекло.

— Град, — усмехнулся Алекс мне в шею и мелкими укусами добрался до скулы. Вниз по бьющейся вене.

— Град… — эхом повторила за ним, ногтями царапая шею. Что было сил рванула ворот его рубашки. Две верхние пуговицы кое-как поддались, и я поцеловала Алекса в ключицы. Вдох, его запах внутри меня.

— Не прощу тебя, — сипела, как безумная, целуя его грудь, гладя и перебирая колечки шелковых волос. — Никогда не прощу.

Тело ныло, осатаневшая от агонии любовь металась бешеным зверем, почуяв шанс на жизнь, на свободу. Живот Алекса был твёрдым. Прошлась ногтями, не переставая целовать, ласкать. Прихватила зубами плоский сосок, лизнула, лихорадочно расстёгивая пуговицу за пуговицей. Дёрнула рубашку в стороны опустилась ладонями по напряжённому животу, по окаменевшим рельефным мышцам. Его пах был напряжённым, твёрдым. Провела по выпирающему бугру ширинки и застонала. Рывком расстегнула ремень. Алекс крепко перехватил мои руки, сдавил и грубо подтянул к себе.

— Простишь, — бескомпромиссно. Чёрное серебро под кожу, в самое сердце. Свинец пули ничто по сравнению с его взглядом. Оттолкнув, он швырнул меня на стол. Сам расстегнул джинсы, сдёрнул с меня лосины, трусики.

— Ты принадлежишь мне, Стэлла, — жёстко развёл в стороны колени, с нажимом провёл по бёдрам и подался вперёд.

Я выгнулась в спине, вскрикнула, упала на стол. Алекс растягивал меня до предела, заполнял собой, заставляя забывать, кто я без него. Небо стало серебристым, дождь пах сандалом, жар проникал в меня сквозь кожу. Металл пистолета оказался прямо около моего виска, за окном прокатился громовой раскат, небосвод на секунду стал чёрно-синим и опять утонул во мраке. А моё персональное небо оставалось серебристым…

— Ты принадлежишь мне, — Алекс почти вышел. Головка упиралась в меня, дразня. Вперёд только слегка, а потом резко, на всю длину.

Я захныкала. Прикусила губу. Сбивчиво зашептала.

— Нет, — пустое сопротивление неопровержимому. — Ты…

— Он двинул бёдрами, насадил меня на себя с рыком, сметая любые «нет». Снова вышел и проник. Я заметалась по столу пуще прежнего. Шероховатые доски карябали спину, впивались в кожу, бревенчатые стены, потолок — всё плыло. Алекс вошёл с силой, задержался и, склонившись ко мне, всадил в самое сердце бархатным хрипом:

— Ты принадлежишь мне.

Движение назад и в меня, резко, быстро. Гонка, от которой меня трясло. Он брал меня, не давая мига на передышку, голова моя моталась из стороны в сторону, тело выгибалось. Я горела, живот сводило сладкими спазмами. Алекс погладил по бёдрам, одной рукой по коленке, второй — по животу к груди. Большим пальцем по соску, губами по шее, языком по горлу до самого подбородка. Поцелуй, ещё несколько быстрых толчков. Взгляд в глаза, движение мягче, пальцами по коленной чашечке. Я схватилась за его плечи, тщетно пытаясь удержаться за реальность. Он растягивал меня собой, наполнял, подтверждая дарованную ему то ли дьяволом, то ли Богом власть надо мной.

— Моя. Всегда, — втолкнулся и, тяжело дыша, навис сверху. Ладони его оказались по обеим сторонам от моей головы. — Всегда, — просипел тяжело, жарко. — Моя. Вот тут моя, — схватил руку и припечатал к своей груди.

Его сердце колотилось тяжело, громко. Я собрала пальцы в кулак. Вобрала в лёгкие воздух. Он поднёс мой кулак к губам, укусил костяшки и поцеловал. Выпустил и стал раскачиваться, наполняя меня теплом и жизнью. Смотрел в глаза, не отпуская ни на секунду. У меня ныли колени, бёдра были горячие, а тугое возбуждение внутри становилось невыносимым. Падая в бездну его глаз, я чувствовала себя лилией. Я была воющим в дождливую ночь волком и хрупким белым цветком. Я была той, кем он сделал меня для себя.

Алекс поцеловал меня над грудью, провёл по моему боку пальцами.

— Хорошо, чёрт, — сжал бёдра, насадил и, запрокинув голову, со стоном засипел. Насадил ещё раз. Ладонь на моём животе. Тугое возбуждение, сжатая внутри пружина, взгляд в глаза…

— Сволочь, — застонала я, всхлипнула. Поджала пальцы на ногах. Оргазм накатывал постепенно, приближая меня к краю. Дрожа, я выгибалась, извивалась под ним, но глаза закрыть не могла. Щекой наткнулась на что-то твёрдое… пистолет. Громкий взрыв — серебряная пуля в меня. Раскалённое серебро по венам.

— Детка, — несколько резких проникновений. Пальцами по животу, по лобку.

— Мой Волчонок, — схватил за волосы, приподнял голову и заглушил поцелуем вскрик.

Я вцепилась в его сильные плечи. Захныкала, ловя его сип, чувствуя вкус его слюны и желая чувствовать это всю свою жизнь. Дышать нашей страстью и чувствовать его вкус. Он кончал в меня, пульсировал, и дрожь его становилась моей дрожью. Как это было всегда. Всю мою жизнь, начавшуюся в день, когда я, напуганная, воткнула ему в плечо нож.

— Детка, — сквозь поцелуй.

— Скотина, — всхлипнула, потерявшаяся в удовольствии. Гладила его по влажным широким плечам, по шее и волосам.

Ненавижу его. Как я его ненавижу. И какая же я живая с ним. Опять. Любовь ли между нами, ненависть — какая разница, если я его? Его до последнего вдоха?

***

Натянув свитер на колени, я сидела на столе и ругала себя на чём свет стоит.

Враньё. Нихрена я себя не ругала. Встреча с Алексом изначально была для меня билетом в один конец.

— Чёртова гроза, — он поставил на стол рядом со мной свечу. Уже третью. Пламя ещё нескольких колыхалось по всей кухне, разбавляя темноту.

Поднеся к свече ладонь, я задержала её над огнём. На последних отголосках оргазма грохнуло с такой силой, что небо затрещало. Свет вырубился, и мы оказались в кромешной мгле.

— Сомнительная романтика, — задумчиво сказала я и сползла со стола.

Налив в ковш воду, Алекс зажёг газ и поставил его на плиту. Я вышла за рюкзаком. Сабина дала мне с собой еды, хотя сейчас было понятно, что этого она могла бы и не делать. Когда я вернулась, Алекс стоял, оперевшись задницей о раковину. Деревянные половицы под ногами жалобно заскрипели, выдавая мои шаги.

— И что мы будем с этим делать? — подала ему обручальное кольцо.

— Разве с этим нужно что-то делать? — не взяв его, он потянул меня за широкий ворот. — Утром нам придётся вернуться, Стэлла.

Подозревая это, я промолчала. Вода в ковше начала шуметь. Алекс подтянул меня ближе и перехватил за талию. Погладил по виску, по щеке с особенной чувственностью. Не нежность, не страсть.

— Доверься мне, Волчонок, — попросил он. Бархатный голос тронул невидимые струны души, живой водой окропил сердце.

— И что это подразумевает? — не сумела удержать язвительность. — Что я должна молчать и подчиняться?

Он невесело хмыкнул самым уголком рта. Свечи отбрасывали зловещие тени, делали черты лица Алекса по-дьявольски резкими. Можно было представить его отшельником, а этот дом — затерянным в глуши пристанищем, где я оказалась совершенно случайно. Это могло бы быть началом красивого романа… Но наш роман начался задолго до сегодняшней ночи. Алекс не был отшельником, я оказалась здесь не просто так. Да и сам дом находился не в такой уж непроходимой глуши.

— Именно, — всё тот же бархат. На мою язвительность он не отреагировал. — Питомник утыкан камерами, детка. Не давай мне повода вести себя с тобой по-скотски.

— Для этого повод тебе никогда не был нужен, — бросила и высвободилась из его рук. Выключила закипевшую воду. Положила кольцо рядом с пистолетом. Но только оно оказалось на столе, Алекс взял его и надел мне на палец.

— Утром снимешь, — выговорил ещё мрачнее, чем до этого. — В виде исключения.

Я сжала и разжала кулак. Огонёк свечи отражался в металле, камни блестели, а у меня было чувство, что что-то внутри встало на место.

— Как насчёт продолжения сомнительной романтики?

Алекс обнял меня. Потёрся подбородком о макушку. Прикрыв глаза, я вздохнула. Рука его соскользнула с моей талии на живот. Задрал свитер и положил ладонь на самый низ. Это было сильнее меня. Ничего не говоря, я прижала его руку теснее. Сама привалилась спиной к его груди.

— Прости меня, — мне в волосы.

— Сейчас я не готова говорить об этом, — заставила себя отойти от него. Его близость лишала меня последних сил сопротивляться запаху сандала и теплу. Власти, что Алекс имел надо мной.

Настаивать он не стал. Бросил в ковш горсть чая и взглядом указал на дверь. В коридоре накинул на меня тяжёлую, похожую на фуфайку куртку и отворил засов. Оставив за собой разрушения и ночь, буря неслась дальше. Дождь ещё хлестал, но гром звучал уже в отдалении. Алекс привлёк меня к себе. Моя кисть оказалась в плену его пальцев.

— Хороший чай, — подал он мне ковш. Я сделала глоток прямо из него.

— Если так посудить, романтика не такая и сомнительная. Или могла бы быть не такой сомнительной… — вздохнула, сделав ещё глоток.

Чай был крепкий и душистый, холодный воздух облизывал голые ноги, а на животе лежала ладонь мужчины, с которым мне не стоило даже разговаривать. Но я откинула голову на его плечо, слушая, как шумит дождь.

— Знаешь, Алекс… С тобой я чувствую себя суицидницей. Проще бы было пустить пулю не в тебя, а в себя. Только так этому пришёл бы конец. Слышишь? — затихла я. В ночи звучал вой. Протяжный, наполненный тоской и безнадёжным отчаянием. — Вот так и я буду выть, если тебя не станет. Каждую ночь, Алекс.

— Знаю, — отозвался он и повернул меня к себе лицом. — Думаешь, со мной по-другому?

Между нами повисло молчание. Простояв ещё немного, мы вернулись в дом. Света не было. Алекс зажёг ещё пару оплавленных свечей и разлил остатки чая по фужерам для шампанского. Я достала из рюкзака сыр и круглые шоколадные конфеты в красных, дымчато-голубых и золотистых обёртках. Они рассыпались по столу между подсвечниками. Блеск фольги напомнил мне вечер у камина. Не мне одной. Развернув конфету, Алекс поднёс её к моим губам. Провёл ею по нижней. Сам откусил половинку и провёл снова.

— Не надо, — я забрала шоколад из его пальцев. — Я не хочу делать вид, что всё в порядке.

— Я тоже. Но завтра будут камеры, Стэлла.

— Какая разница, если ты в любом случае скотина.

— Разница в том, что сегодня эта скотина имеет право тебя любить.

— А завтра? — пристальный взгляд ему в глаза. — Твоя любовь что, включается и выключается по щелчку пальцев? — подтвердила, щёлкнув средним и большим. — Мне бы так.

Гнев вырвался. Но на Алекса это не подействовало.

— Завтра мне придётся затолкать любовь куда поглубже. Что я буду при этом чувствовать — не имеет значения. Знаешь, Стэлла, что было самым дерьмовым все эти годы? Правда, — в ответ на мой немой вопрос. — Я понимал, что рано или поздно ты обо всём узнаешь. Я знал, что могу лишить себя тебя, потому что ты, чёрт подери, не простишь предательства. Я знал, что делаю, Стэлла. И сейчас знаю.

— А я нет, — ответила на выдохе и отвернулась, нервно заправляя прядку волос за ухо. Искоса посмотрела на Алекса. — Может, расскажешь?

— Потом, — он вручил мне бокал. Развернул новую конфету и положил в рот. Обхватил мой затылок, прижался губами к губам. Нагретый шоколад скользнул от него ко мне. Алекс лизнул мою нижнюю губу. Горько, сладко…

— Всё, что тебе нужно знать, что ты принадлежишь мне, — не убирая с затылка руку. — Ты мне, а я тебе. Для остального есть свинец, Волчонок. Девять граммов смерти.

Он пропустил мои волосы сквозь пальцы. Коснулся моего бокала своим и сделал глоток. Я повторила за ним, и остатки шоколада растаяли.

— В твоей комнате тоже камеры?

— В моей — нет, — спокойно и твёрдо. — Но в доме тонкие стены.

— А у стен уши.

— А у стен — уши, — подтвердил он. — Но пока мы здесь, всё в порядке и с ушами, и со стенами.

Наши бокалы оказались на столе рядом. Я — в руках Алекса.

— Сукин ты сын, — только и шепнула прежде, чем почувствовать на губах вкус его поцелуя. Горького, сладкого и такого нужного мне именно сейчас, в эту странную ночь, в этот дождь, в эту грозу.