Глава 16

Алекс

Утро наступило быстрее, чем мне того бы хотелось. Серое и сырое, оно в точности отражало моё настроение. Как ни крути, я должен был вернуть Стэллу в питомник. Должен, черт возьми! В противном случае могло возникнуть много вопросов. И вопросы — далеко не худшее.

— Расскажи мне про Сабину, — Стэлла вылила в чашку остатки кипятка.

Света до сих пор не было. Не мудрено, грохотало так, что дрожали стёкла. Хотя, пропади пропадом все блага цивилизации, я бы не расстроился. Стэлла была рядом. Живая и до умопомрачения сладкая. Что ещё нужно? Да ничего, чёрт подери! Разве чтобы с нами за столом сидела Надия.

— Что рассказать?

— Почему она в питомнике? — испытующий взгляд из-под чёрных ресниц.

Меня затягивало в любимую болотную топь. Стэлла задавала простые вопросы сидя напротив, а я не мог собраться и так же просто ответить. Каждый миг хотелось дышать ею, напоминая себе, что она рядом, что она будет рядом вопреки всему, всем и вся. Кольцо на её пальце — тому доказательство.

Издёвкой она сняла его и подвинула ко мне.

— Утро, — пояснила.

Взяв обручалку, убрал в карман. Стэлла ждала.

— Для неё так безопаснее.

— И от кого ей грозит опасность, можно спросить? — поинтересовалась она с язвительностью.

Злится. Другого ожидать не стоило. Сколько нам понадобится времени, чтобы вернуть всё на круги своя? Хрен знает… Пока мне нужно разобраться с кругами, по которым я хожу уже не первый год. Времени остаётся всё меньше. До конечной точки рукой подать, но что в конце — вопрос. Слишком много непостоянных, чтобы давать какие-либо гарантии. Это было известно и Акулевскому, и мне самому. Главное, чтобы Стэлла не поняла, по какой тонкой грани в действительности мы все идём.

— Это тебя не касается, — стукнув кружкой по столу, я встал. Стэлла проводила меня гневным взглядом. Если ночь сглаживала углы между нами, утро обнажило неприглядность.

Сунув за пояс пистолет, я кивком указал ей на дверь. Она не торопилась. Допила чай и только после этого вышла из кухни, не забыв, проходя, посмотреть на меня волком. Проверив лежащее в кармане кольцо, я вышел следом. Сидя на корточках у двери, она закрывала рюкзак. Сдержанная, собранная. Эта женщина могла быть кем угодно: средневековой амазонкой, стоящей на борту пиратского судна Селеной, птицей или, чёрт возьми, любовницей древнеримского императора. Нет… любовницей она быть не могла. Потому что принадлежала мне и только мне. Всегда. Во всех своих девяти жизнях и каждой из ипостасей.

— Что? — прохладно осведомилась Стэлла, подняв голову.

Взяв парик, я подошёл к ней. Поджав губы, она встала и хотела забрать его, но я надел сам. Длинные светлые пряди рассыпались по её плечам. Губа у меня дёрнулась. В самом деле, как шлюха! Убрал выбивающиеся прядки.

— Да чёрт возьми! — не выдержал и, схватив Стэллу за шею, подтянул к себе.

Её рваное дыхание в горло. Ладонями она упёрлась мне в грудь, но отталкивать не стала. Секунда — глаза в глаза. Поцеловал её — коротко, не давая себе времени вобрать её в себя. Член и так был твёрдым. Моя бы воля, заперся бы с ней тут на сутки, пока не нажрусь до сипоты. Нажраться ею… За пять лет не нажрался!

Погладил её по плечам.

— Не могу, Стэлла, — снова губами к губам. Языком в её рот. Её язык столкнулся с моим, я сильнее сдавил её маленькое тело. Вернуть её в питомник было сродни тому, что загнать себя в клетку. Но там она хотя бы у меня под контролем. Фим считает её мёртвой. Пусть считает дальше. А там, глядишь, и перестанет считать…

Я усмехнулся, не выпуская Стэллу из рук.

В глазах её появился вопрос. Мотнул головой. Посвящать её в планы было опасно, в первую очередь, для неё же самой.

— Нам пора, — провёл по руке от плеча до кисти. Сжал маленькую ладошку и, выматерившись, смял губы.

— Алекс, — её выдох и юркий язычок.

Да гори оно всё синим пламенем! Эта женщина — мой наркотик, мой стимул выворачиваться наизнанку каждый день, пытаясь достать из собственного нутра лучшее.

Парик съехал под пальцами. Содрал его, прижал к её спине. Целовал Стэллу, гладил по плечам, а пах трещал по швам. Яйца звенели от напряжения, от желания развернуть её к себе задом, нагнуть и…

Да в самом деле гори! Синим, фиолетовым, серо-буро-малиновым! Развернул, толкнул к стенке. Ладони её с аккуратными, покрытыми тёмно-вишнёвым лаком ноготками, легли на грубые брёвна. Что в этой избушке, что в правительственной приёмной она была совершенна.

— Никому тебя не отдам, слышишь, детка, — стягивая с упругой задницы лосины. Трусики вместе с ними. Сунул руку под её свитер и сжал грудь, задел твёрдый сосок. Ущипнул и стиснул с жадностью. Еба-а-ать! Стэлла громко, протяжно застонала, окончательно лишая меня рассудка. Потёрся о неё, покусывая мочку уха. Губами по её затылку, по шее. Постанывая, она выдернула из стены клочок минваты, ударила кулаком. Я накрыл её руку своей. Второй кое-как освободил чуть не проделавший дыру в джинсах член.

— Нет ничего хуже, — просипел, наклоняя её ниже, — чем любить одну женщину, — пальцами в бедро. Резко в неё. Блядь. Блядь, блядь, блядь! — И я, блядь, вляпался в это, — вошёл так глубоко, что пришлось стиснуть челюсти. Иначе кончил бы, не успев начать. — Хуже может быть только, если эта женщина ты.

— Сволочь, — всхлипнула Стэлла, скобля коготками стену. Я сдавил её кулачок.

— Сволочь, которая скорее сдохнет, чем предаст тебя, — в неё — горячую и мокрую для меня. Трахал, а в башке последним здравым звучало напоминание, что она носит моего ребёнка. Хотя… Ни её, ни меня в первую беременность это не останавливало. Надия у нас вышла, что надо. Девчонка, пропитанная любовью с самого зачатия.

Стэлла повела бёдрами, выгнула спину. Подавалась ко мне, подставляла себя, ловя движения и сипло постанывала с каждым ударом. Её стон — разряд по венам, вскрик — двести двадцать. Заниматься сексом с ней было всё равно что лететь по встречной. Заниматься любовью — лететь по встречной, выпустив руль.

Вонзаясь в неё, я рычал от бешеного удовольствия и чувства жизни в самом себе. Она — моё средство от смерти. Пока под моими пальцами распускаются бархатные цветы вытатуированного на её теле вьюна, мне есть, зачем жить.

— Да, — чувственными хриплыми нотками мне под кожу, в сердце. — Да…

Взял её за бёдра двумя руками. Ритмично двигался, вдыхая наш запах. Удары тел друг о друга и хлюпанье влаги, которую мне так и хотелось собрать языком с её плоти. Страсть, разрушающее неспешную гармонию утра. Рыча диким зверем, насадил Стэллу на себя, качнулся в ней. Погладил по бедру, по заду. Хлопнул и обхватил за шею, ища губы. Её новый стон потонул в поцелуе.

— Ненавидишь? — прохрипел в уголок её рта, вбиваясь в неё. — Что, Волчонок? Ненавидишь?

— Катись к чёрту! — всхлипнула, ударила ладошкой. Вытянулась в струнку, всхлипнула снова и заскулила. По телу её прокатилась первая волна. Тугие мышцы начали сжиматься вокруг меня. Дьявол!

— Да… — Член готов был взорваться, как динамитная шашка. Вены лопнуть. Так бы и сдох, трахая её. И хоронили бы меня с расстёгнутой ширинкой и перекошенной от удовольствия рожей. Двигался в ней, и чем быстрее она сжимала меня собой, чем быстрее сокращалась, тем ярче и чаще становились вспышки перед глазами. Её ладонь под моей, удар в неё.

— Детка, — взревел, прижимаясь к ней. Навалился, нашёл стук сердца и шумно вобрал запах в лёгкие. — Стэлла…

Кадык дёрнулся, Стэлла протяжно выдохнула. Мы стояли, не шевелясь, тесно прижимаясь друг к другу. Я всё ещё был в ней и, видит небо, в ней бы и оставался до конца своих дней.

Наконец она зашевелилась. Повернулась ко мне. Я тяжело опёрся о стену. Задранный свитер опал, скрывая её живот, гладкий лобок и бёдра. Скомканный парик валялся на лоскутном половике. Стэлла отвернулась, натянула лосины. Это было самым неуклюжим её движением за последнее время. Засунув член в штаны, я застегнул ширинку. Продолжу пялиться на неё, так и останусь с расстёгнутой. Подошёл со спины, повернул к себе. Коснулся щеки костяшками пальцев. Глаза Стэллы стали тёмно-зелёными.

— Нам нужно ехать, — силой отодрал от себя. То ли её отодрал, то ли себя от неё — хрен знает.

Она сбивчиво выдохнула. Я стиснул челюсти.

— Блядь! — процедил, готовый разнести весь этот дом и не только его.

Что держу парик, понял, только перехватив взгляд Стэллы.

— Давай, я всё-таки сама?

Она протянула руку, пальцы наши соприкоснулись. Сдавил. Задержал в своих. Вручил ей парик и дотронулся до губ.

— Ты поняла, что я тебе сказал, Берта? — тихо, обводя контур красивого рта. — Твоё дело молчать и подчиняться.

Рукой по её талии, на живот. Её глаза блеснули гневом, янтарь вспыхнул и потух. Медленно я обвёл через свитер её пупок, погладил вдоль резинки лосин.

— Ты подарила мне жизнь, — глядя ей в глаза. По спине, по оставшимся от предназначенных мне пуль шрамам около её лопатки. — Ты сохранила мою. Ты подарила мне мир, детка. Самое меньшее, что я могу, сделать так, чтобы этот мир был лучше. Хотя бы попытаться. Твой отец пошёл до конца. Я тоже пойду до конца.

Сказав это, я вышел на улицу. У ног клубился туман, в деревьях горланили птицы. Спустился со ступенек. Стэлла вышла из дома следом. Сама заперла дверь.

— Иди, — спустившись ко мне, сказала Стэлла.

О чём она, до меня дошло не сразу.

— Иди, — повторила, подняв голову. — Ты сказал, что пойдёшь до конца. Иди, Алекс. Только сделай так, чтобы конец был другим. Ты прав. Я подарила тебе жизнь, — взяла мою руку и положила себе на живот. — Три жизни, если учитывать мою собственную. Я сохранила твою. Так что если ты решил идти до конца, потрудись, чтобы эти подарки не остались без хозяина. Кроме тебя беречь их некому, Алекс, — колючий, прямой взгляд.

Рука её исчезла.

Не оборачиваясь, Стэлла свернула за угол дома. По другую сторону была припаркована машина. Разговора об этом у нас не было, откуда она могла знать — хрен поймёшь. Но она знала. Она знала много того, о чём другие не имели понятия. И за это я тоже любил её. За её непримиримость, за откровенность, прямоту и всё, что она есть для меня.

Пытаясь унять внутреннего зверя, простоял с минуту. Время поджимало. Хочу или нет — пора. Стэлла ждала меня, привалившись к капоту. Сложила руки на груди и невидящим взглядом смотрела на стену из стволов деревьев, меж которых скрывалась тропинка. Когда я подошёл, нехотя отвернулась. Хотела отворить дверцу, но я остановил.

— Это что за хрень, — выдернула руку, едва я достал из кармана верёвку. С подозрением прищурилась.

— Берта была плохой девочкой, — снова поймал. Шипя, она принялась вырываться. — Не стоит, детка, — прижал к машине. Перехватил оба запястья и, посмотрев в глаза, качнул головой. — Не стоит. — Накинул петлю. — И не забывай: я приказываю, ты молчишь и подчиняешься. Не прекратишь, свяжу за спиной, — пригрозил, краем глаза заметив, что Стэлла зубами пытается ослабить узел на запястьях.

Она резанула меня гневным взглядом. Раз в десятый за последние десять минут процедила, что я тот ещё конченный сукин сын. Но верёвку в покое оставила. Будь на её месте любая другая девица из питомника, ехала бы в багажнике. Мне и Стэллу стоило туда засунуть. Не только, чтобы всё выглядело правдиво. Чтобы себя не искушать, прежде всего.

Представив, что бы потом пришлось выслушать, скривил губы. Словами бы дело не кончилось. Если уж она этой ночью оставила на моей спине несколько глубоких царапин, после багажника… Хмыкнул ещё раз, повёл ноющим от её ногтей плечом. Заметив это, Стэлла покосилась на меня.

— Если тебе станет легче, мне всё это тоже поперёк горла, — взгляд ей в лицо, на связанные кисти. — Хотя… — ещё одна усмешка. Отбросить суть и причины, по которым пришлось скрутить её, так выглядит она чертовски сексуально.

Стэлла ничего не сказала. Ясно, нихрена не легче! Можно подумать, блядь, мне легче! Ещё и её сдвинутые коленки, рассыпавшиеся по моему свитеру фальшивые белокурые прядки! Ключицы, запах…

Переднее колесо налетело на кочку, внедорожник тряхнуло. Да мать его! Я нажал на тормоз, сдавил рулевое колесо и вобрал в лёгкие побольше воздуха. Не помогло.

— Ну что? — рыкнул, схватив жену за связанные руки. — Что ты молчишь? Давай, говори! Что я ещё о себе не знаю?!

Хрипел, сдавливая узкие кисти, тонкие, с вызывающе вишнёвыми ноготками пальцы. Она смотрела на меня, плотно сжав губы. Смотрела и, чёрт её дери, молчала! Зарычав, я откинул спинку сиденья. Стэлла упала вместе с ней. Держа её связанные кисти, упёрся раскрытой ладонью в подголовник и навис над ней, покорившейся, но нихрена не покорённой.

— Когда всё закончится, мы поедем в Италию, — прохрипел, не имея понятия, как надышаться ею. Как сделать, чтобы она, до предела моя, принадлежала мне ещё безраздельнее. — Будем гулять по ночному Риму, слышишь, детка? А потом поедем в Милан или куда захочешь. Я куплю тебе новое красное платье. Только не мечтай, что снимешь его сама. Я порву его в каком-нибудь переулке вместе со всем, что на тебе будет. И куплю новое и… чёрт, его тоже порву… — сглотнул, ещё раз вдохнул у её шеи.

Порвал бы не только платье: дурацкий свитер и лосины, что были на ней сейчас. Желание было одно — раздеть её. Смотреть на неё, нагую, касаться её языком, пока не выгнется мне навстречу, не задышит часто и сбивчиво. Раздвинуть её ноги и вылизать лепестки плоти, терпкую влагу и трахать. Трахать до беспамятства, топя самого себя в ней, в болоте её глаз.

В джинсах стало невмоготу тесно. От греха подальше, выпустил её руки. Оттолкнулся от сиденья и, вернувшись за руль, завёл двигатель. Но машину с места не тронул. Открыл бардачок. Где-то тут была оставленная Фимом пачка сигарет. Помогает же это дерьмо кому-то успокоить нервы. Может, и мне поможет. Курева я не нашёл, только бутылку выдержанного виски, сделал глоток и швырнул обратно. Даже со связанными руками вернуть кресло в прежнее положение Стэлле труда не составило. Уверен, были бы они связаны у неё за спиной, она проделала бы это с лёгкостью.

— Видишь… Видишь, Алекс, что такое молчание. Понял наконец? — заговорила она тихо, глядя в лобовое стекло. — Молчание — худшее, что только можно придумать. — Повернулась ко мне. — Молчание, Алекс. Тишина между нами. Ты бы мог сказать мне, что мы с Надией должны уехать. Мог бы сказать про свою эту Динару и…

Моя усмешка заставила её осечься.

— И ты бы села в самолёт?

Стэлла стиснула пальцы. Не села бы. Она знала это лучше меня.

— И что дальше? — уже на выдохе. Повела кистями, посмотрела на них, потом на меня.

— Лучше тебе не знать.

Она хмыкнула. Чему, хрен её знает. До питомника осталось всего ничего, на исходе были последние минуты, когда мы могли не прятаться за масками.

— Единственное, о чём я тебя прошу, Берта, доверяй мне.

— Тебе или Сильверу? — очень тихо, не сводя пристального, достающего до самого нутра взгляда.

— Для Берты существует только Сильвер, — ответил таким же. Дотянулся и провёл пальцами по её волосам. Она так и смотрела на меня. — Всё, что у нас с тобой есть, Волчонок, есть здесь и сейчас.

— Здесь и сейчас у нас нет ничего, — возразила она.

— Кроме нас.

— Кроме нас, — повторила, растянув тишину ещё на несколько пронзённых навязчивым пением птиц секунд. Вздохнула и опустила голову, скрывая от меня лицо за белокурыми волосами.

Перед тем, как выволочь Стэллу из внедорожника, я в последний раз посмотрел ей в глаза.

— Давай, пошла, — сдёрнул с сиденья.

Она ковырнулась, слетела с подножки. Повисла у меня в руках. Её растрёпанные волосы свисали патлами, лосины на коленках были грязными. Чёрт подери! Я мог поклясться, что десятью минутами ранее на них не было ни пятнышка. Когда успела?! И не прикопаешься — вид, словно я за шкирку волок её по лесу.

— Актриса хренова, — сквозь зубы. Не Берте — дерзкой девчонке, готовой мчаться к закатному солнцу наперегонки с ветром.

Толкнул её к дому. Вышедший навстречу охранник скривил губы. Осмотрел Стэллу с ног до головы, коротко глянул на меня.

— Загони машину, — приказал, сдавливая руку Стэллы. Она зашипела, дёрнула локтем. — Заткнись! — рванул её. — Только открой пасть. Сука.

— Она зыркнула исподлобья. В глазах пылал гнев. Могла бы прикончить меня здесь и сейчас, уверен, прикончила бы. В рожу бы так точно заехала. Но промолчала. Молодец, девочка.

— Для меня что-нибудь есть? — спросил у продолжающего пялиться на нас охранника.

Тот мотнул головой. Я подтолкнул Стэллу к дому. Чувствовал, как напрягаются под пальцами её мышцы, её скрытую непокорность.

— Что застыли? — рявкнул на двух псов, отобранных Серафимом, чтобы стеречь неудачливых пташек. Каждый из них был мастером своего дела. Жаль, что дело они выбрали дерьмовое.

Один с пониманием хмыкнул, пройдясь по Стэлле голодным взглядом. Уголок рта второго тоже дёрнулся.

— Далеко не ушла, как я вижу, — он хмыкнул уже в открытую. — От Сильвера не уходят, детка.

— Я тебе не детка, — Стэлла всё-таки оскалилась.

— Молчать! — рыкнул я уже на неё и тряхнул, как куклу. Её голова мотнулась. Волосы хлестнули меня по запястью.

— Дай распоряжение на кухне, — вступать в разговор я не собирался. Добром бы это не кончилось. Размазал бы их ухмылки, но ещё не время. Потом. — Я голодный, как чёрт.

— Слышал? — бросил Вас второму охраннику. Тот кивнул и скрылся в недрах дома.

— Что ещё?

— Для тебя пришли бумаги от Серафима, — когда мы остались наедине, сообщил он. Ясно, не хотел говорить при посторонних. Даже при своих. Берта не в счёт.

— Что-то конкретное? Он пытался связаться со мной?

Вас отрицательно мотнул башкой. Выбери он другой путь, мог бы работать у меня в охране. При его данных и гибком складе ума, применение ему бы я нашёл. Но его устраивало то, что есть. Эфемерное ощущение собственной власти. Идиот! Но раз так ему легче, пусть наслаждается. Пока ещё может наслаждаться хоть чем-то.

— Хорошо, — отрезал и подтолкнул Стэллу вперёд.

Только когда мы оказались за закрытой дверью, разжал пальцы. Зашипев, Стэлла потёрла руку.

— Скотина! — развернулась ко мне. — Устроил спектакль, доволен?! Мастер постановки, чтоб тебя!

Она была в ярости, черты красивого лица стали острее, глаза горели, волосы падали на плечи.

— Какая же ты красивая, чёрт тебя подери, — сделал к ней шаг, сгрёб свитер и подтянул к себе.

— Да пошёл ты, — толкнула меня в грудь.

— Пойду, — обхватил за шею. — Пойду, только вместе с тобой, — прохрипел ей в губы. — В моей постановке центральное место отдано тебе. Вся жизнь — спектакль, девочка. Только есть актёры, а есть режиссёры. Я — режиссёр. Проблема в том, что для меня ты — единственная актриса.

Прижал её маленькое тело к своему. В дверь постучали. Пришлось выпустить её.

— Да! — рявкнул, не отводя от неё взгляда. Отступил на шаг. Ещё на один. И только дойдя до двери, кивком указал на ванную. Мне нужно было не видеть её. Хотя бы минут пять. Чтобы не свихнуться от желания снова и снова вдыхать её, вбирать в себя, загонять себе под кожу. Не видеть, но знать, что она есть. Рядом, со мной, во мне.