Глава 14. Анна

Сын дурачится, стряхивая на мое раскалившееся тело воду с волос. Я фыркаю и отвешиваю ему легкий пендель, но его это только раззадоривает. Он набирает целую панаму воды и выливает то, что удалось донести, на грудь проявившего беспечность и задремавшего отца.

– Урою, – словив микроинсульт, грозит Стас.

И два здоровых дуралея носятся вокруг бассейна, пока сын не поскальзывается и не падает в воду. Стас, выставив локоть как прожженный рестлер, падает следом.

Я – улыбаюсь. Смотреть, как они бесятся – одно из моих любимых занятий, всегда им было. Душа поет, на сердце радостно и уютно. Да, еще кровоточит. Да, болит. Но не была ли я права в собственных хитростях? Как надолго бы нас с Колей хватило? Совсем запуталась в своих чувствах.

Так тяжело не общаться с ним. Не видеть, не слышать, не читать даже. Переживать, как там у него все складывается. Удалось ли выяснить правду? Что он будет делать? Скучает ли по мне или, погрузившись в рутину, со своими переживаниями, которые меня не касаются, лишь изредка вспоминает?

Я смотрю, как Стас и Саша вылезают из воды, толкаясь и мешая друг другу, и ловлю себя на том, что вижу не двух отдельных людей. Я вижу семью, частью которой буду являться всегда. Не воспринимаю бывшего как своего мужчину, не вижу в нем объект вожделения, страсти, любви даже, но те нити, которыми мы опутаны, никуда не делись. Повязаны. Пожизненно.

– Саш, где твой телефон? – спрашиваю я, когда они подходят. – Хочу позвонить твоей тетушке.

– Блин, в номере, мам, – морщится он.

– Так даже лучше. Дай ключ.

– Собираешься копаться в моем телефоне? – таращит глаза сын.

– А что, у тебя неприличные записи и в адресной книге? – иронизирую я, а сын скашивает взгляд. – Серьезно?

– Несерьезно, – кривляется ребенок, а Стас протягивает мне свой.

– Копайся сколько захочется, – говорит он серьезно. – Твоя сестра записана как Татьяна Денисова.

Соблазн все же покопаться, определенно, есть. Но натолкнуться на случайную оставленную фотографию случайной обнаженной женщины нет ни малейшего желания. А вот позвонить сестре по-прежнему хочется.

Я забираю из рук Стаса телефон и кривлюсь, обращаясь к сыну:

– Жмот.

– Это слишком лично, – надменно прикрыв веки, парирует сын. – И ты бы сто процентов полезла в фотки и получила травму на всю жизнь. Я забочусь о тебе.

– Кошмар, – морщусь я, а Стас глухо ржет.

– Я же говорил, – нагло хмыкает сын. – Одного намека достаточно.

– Все, прекрати, – ворчу я и ухожу, накинув легкий пляжный халатик. Под их сдавленный смех.

Бесстыжие. Оба.

Закрывшись в номере и стряхнув с себя мерзопакостное чувство, будто подсматривала за сыном, я устраиваюсь на балконе и звоню Тане.

– Та-а-ак… – протяжно тянет сестра, увидев меня, а не Сашу. – Ты отключила телефон? Что он сделал?

– Улетел, – говорю я, а мои губы надуваются сами собой.

Потом я сквозь слезы рассказываю ей обо всем случившемся. И, заодно, о настойчивом желании Стаса воссоединиться.

– Я тебя умоляю, – вдруг говорит Таня, а в ее глазах тоже встают слезы. – Молю, Анют, на колени встану, если хочешь. Не возвращайся к этому козлу. Не надо. Пожалей себя.

– Так категорично? – смахнув слезы, вяло бормочу я.

– Да, – отвечает она. Шмыгает носом и повторяет еще увереннее: – Да!

– Я никогда его не найду, – уныло улыбаюсь я. – А если и получится, может быть слишком поздно.

– Я сейчас вообще не про твоего омоновца, Ань, – строго говорит сестра. – Мне жаль, что так произошло с твоим телефоном, что вы потеряли контакт и теперь вопрос только в том, насколько заморочится он. Правда жаль, он понравился мне. Но особенно мне понравилась рядом с ним ты. Счастливая, глазки сияют… – ее губы вновь кривятся, а глаза наполняются слезами. Она моргает и медленно выдыхает, справляясь с эмоциями. – Я хочу, чтобы ты была с тем, кто тебя не обижает. И это не про Стаса.

– А я не знаю уже, – признаюсь я. – Что, если он и вправду что-то осознал? Ну сколько гулять можно, Тань? Годы идут, аппетиты уменьшаются.

– Мужику чуть за сорок, – кривится сестра. – Его аппетиты, поверь, на пике. По своему знаю. И это сейчас он обещает тебе золотые горы, потому что заело, а что будет через месяц, когда он объездит тебя вдоль и поперек? – режет она правду-матку. – Снова пойдешь налево, чтобы подогреть его интерес? Подсказать, как это называется?

– Свободные отношения, – морщусь я.

– Гребаные свободные отношения, – жестко припечатывает сестра. – Не ведись на это. Я так гордилась тобой, когда ты решилась! Ты еще встретишь свое счастье. Ты чудесная и обязательно встретишь своего человека. Если уже не встретила. Тут только ждать, я тоже не представляю, как искать бывшего омоновца Николая по всей нашей необъятной.

– У него фирма вроде, – кисло уточняю я. – И фото есть.

– Я поговорю со своим, может, он чего дельного скажет. Или знакомых порасспрашивает. Мы попробуем, ладно? Со своей стороны тоже попробуем. Давай там, нос не вешай. Мне Лизку в бассейн вести, вечером еще поболтаем, хорошо?

– Да, давай, – тараторю я. – Занимайся своими. Люблю-целую.

– Люблю-целую.

Я сбрасываю звонок, а с соседнего балкона раздается громкий возглас Стаса:

– Вот стерва!

Стас начинает колошматить в дверь моего номера, с балкона не успеваю выйти.

– Открой! – свирепо орет он, срываясь на хрип. – Открой эту чертову дверь или я вынесу ее! Аня!

Не собираюсь. Не думаю даже в этом направлении. Пока в коридоре не поднимается какой-то хай на повышенных тонах.

– Да чтоб тебя слопали, – гневно шиплю я и несусь открывать, пока не дошло до очередного мордобоя. – Что?! – таращу я глаза, распахнув дверь.

– Послал Бог соседей! – возмущается какая-то женщина. – Хватит орать, я детей спать укладываю!

– Зайди, – морщусь я, втягивая Стаса за рукав. – Извините! – громко говорю я в коридор.

Женщина шваркает дверью, а я, закрыв свою, упираю руки в бока.

– Ну? Чего тебе?

– Чего мне?! – вылупляется Стас. – После того, что я услышал?! Чего мне, серьезно?!

– Во-первых, не ори, – огрызаюсь я. – Во-вторых, тебя никто не просил подслушивать.

– Скажи мне, когда? – вскидывается Стас. – Когда ты начнешь думать своей головой? – Он хватает меня за руки, а мое сердце замирает в предчувствии беды. – Когда, Нют, ответь мне, – гипнотизируя меня взглядом, с надрывом спрашивает он. – Я люблю тебя. Люблю, малыш, всем сердцем люблю. Я был неправ, я заблуждался, я сам не знал, чего хочу на самом деле. Никогда не ставил себя на твое место, не оглядывался, жил, как хотел. Я знаю все это прекрасно, знаю, как виноват перед тобой! Но я хочу загладить. Я могу. Мы сможем вернуть то чувство, благодаря которому у нас есть сын. Оно никуда не делось. Ни у меня, ни у тебя…

Его руки проскальзывают по моим. По плечам, к шее, голове. Я знаю, что он сейчас сделает, знаю. И стою, не двигаясь. Как оглушенная, парализованная, окаменевшая. Стою и жду, когда его губы коснутся моих.

Та часть, что еще помнит поцелуи другого, предвкушает отвращение.

Но другая, подавленная, мечтает, чтобы он оказался прав. Ждет тех же искр, что блуждали между нами прежде. Тех же эмоций, непоколебимых даже под натиском его бессовестных измен.

И когда все случается, мне хочется и рассмеяться, и расплакаться. Ничего. Я не чувствую ничего, кроме прикосновения. Ничего не осталось, он израсходовал всю мою любовь. Растратил, пустил по ветру, сжег. Мой мозг может сколь угодно долго обманывать меня, надеяться на что-то, строить догадки. Но тело не врет. Попросту не умеет.

– Я больше не люблю тебя, – печально шепчу я, когда он отстраняется, продолжая зажимать мою голову ладонями.

– Неправда, – упрямится он и снова прижимается своими губами к моим.

– Стас, – ровным отчужденным голосом зову я его, вновь получив возможность говорить. – Прошу тебя.

Он предпринимает очередную попытку, на этот раз целуя горячее. Трогает меня, мнет, гладит. А я по-прежнему стою. Не сопротивляясь, не отталкивая его, равнодушная и безучастная. Жду, когда до него дойдет.

– Да твою мать! – рявкает он, поняв, что горячего примирения не выйдет. В стену стучат, а он орет в ответ: – Да пошла ты!

– Сам пошел! – Тихо, но слышно в ответ.

– Это из-за этого урода, – злится Стас, нервно расхаживая по комнате. Я приваливаюсь плечом к стене и наблюдаю за его явным нервным срывом с тупым безразличием. – Из-за него, сто процентов! Но это пройдет. Пройдет, помяни мое слово. Всегда оказывается так, как говорил я. Вся твоя влюбленность улетучится. И тогда ты ответишь. Ничего, я подожду.

– Если и так, – вяло отвечаю я, – если в самом деле улетучится, я начну встречаться с другим. Уже зная, что могу. Могу чувствовать любовь и привязанность к тому, кто отвечает взаимностью, а не вытирает об меня ноги. Я получила ценный опыт.

– Ноги я об тебя вытирал, да? – презрительно кривится Стас. – Ты каталась, как сыр в масле. Все годы брака. Я тебя ни в чем не ограничивал, а взамен просил только одного. Не трахать мне мозги.

– Пока ты трахаешь других.

– Да, именно так! – срывается он, повысив голос. – Но у тебя было все!

– А нужен был только ты.

– Этот разговор ни к чему не приведет, – неожиданно сворачивается он. – Я для себя все понял. Заставлять тебя я не хочу и не буду, хотя могу. Рычагов давления хоть отбавляй, – рассуждает он вслух, а я отлипаю от стены и хмурюсь. Как-то мне совсем уж не нравятся подобные разговоры. Звучит, мягко говоря, зловеще. И сильно смахивает на угрозу. – Выход только один. Ждать. И я готов. Я подожду. А пока, сделай одолжение, соберись. Соскреби свое достоинство, где ты там его оставила, и покажи сыну, что сердечные раны затягиваются. Что необязательно быть тряпкой, ни черта не жрать и захлебываться слезами под одеялкой. Будь примером, окей? Потому что черт знает, чем закончится его собственный роман. Я не хочу переживать еще и за него.

Стас выходит, полоснув по мне болезненным взглядом, а я смотрю на себя в зеркало. Выгляжу побитой дворняжкой, это факт. Но едва ли мой пример в контексте личных переживаний может оказаться заразительным, тут он явно перегибает. О чем, будучи далеко неглупым, знает.

Что за идиотская манера заворачивать искреннюю заботу в отходы? Вопрос, как и многие к бывшему мужу, риторический.

И все же, помывшись и приведя себя в порядок, я спускаюсь на обед. Не потому, что слова бывшего мужа повлияли на меня, вовсе нет. Просто я решила последовать совету сестры и не раскисать. Надежда после разговора с ней, пусть и слабая, но есть. И ее у меня никто не отнимет. А вот отпуск не бесконечен.

Сашу и Стаса я нахожу без труда. Они уже заняли столик. Я подхожу без тарелки, ставлю на стул пляжную сумку, в которую теперь собираю полезные мелочи, и подмигиваю сыну:

– Будь зайкой, покарауль.

Саша прыскает и с широкой улыбкой покачивает из стороны в сторону чуть опущенной головой. Поднимает на меня только взгляд и отвечает:

– Само собой.

Красивый он у меня, аж дыхание перехватывает. Острые широкие скулы, чуть впалые щеки, глазища отцовы, как ночь, ресницы длиннее, чем мои накрашенные. Лучший.

Улыбнувшись, я отхожу. Набираю еды, в основном овощи, сажусь за стол.

– Я тут подумала, может, смотаемся в город? – невзначай предлагаю я. Понятно, что только Саше, но также ясно, что Стас не останется в стороне. Какой смысл накалять обстановку и акцентировать на этом внимание? Правильно, отсутствует. – На дютик я бы особо не рассчитывала, а хочется чего-нибудь привезти на память.

«Кроме разбитого сердца», – добавляю я мысленно, никак не изменив выражения лица.

– Я за, – моментально соглашается Саша и смотрит на отца.

– Точно, теща же обожает этот лукум со вкусом розового мыла, – добродушно подкалывает он.

Ну и бравирует своим знанием вкусовых пристрастий моей мамы, мимоходом обозначая, что до сих пор считает ее и своей, конечно. Просто так он ничего не говорит, только с личной выгодой или в ожидании таковой.

Сказано – сделано. К счастью, деньги я хранила в сейфе, так что смело беру все, на что только хватает. Стас же набирает столько пакетов, что страшно становится, влезем ли мы в машину.

– Ты решил угостить весь офис? – иронизирую я.

– Нет, – укоризненно отвечает он. – Кое-что для родителей, – ловко обобщает он и своих, и моих, – тут – для Таниных сорванцов, они не виноваты, что их мать стерва. Этот зверь – для ее Лизки. А это – тебе.

Он протягивает мне симпатичную яркую сумочку через плечо. Маленькую, как была у меня раньше.

– Спасибо, – без жеманства принимаю я подарок. – Хорошенькая.

– Ширпотреб, конечно, но это лучше, чем брендовая подделка, – снова поливает он соусом из помоев свой милый жест.

– Прикольная, где взял? – рассматривает мой подарок Саша. – Сахае тоже возьму.

– Только другую, – морщится Стас и кивает в нужном направлении, а сам косится по сторонам и заводит руку за мою спину, но не касается. Охраняет от назойливых местных.

На удивление, день проходит спокойно. Мы возвращаемся в отель, нагруженные покупками, разбредаемся по номерам и договариваемся встретиться за ужином. Но Стас неожиданно не приходит.

– Наберу ему, – хмурится Саша. – Где тебя носит? – спрашивает он недовольно.

Если честно, первое и единственное предположение – он встретил симпатичную девушку и решил приятно провести время. Но реальность разительно отличается.

– Говорит, накрыло, – растерянно поясняет Саша, отложив телефон. – Температура, что ли. И полоскает.

Я тяжело вздыхаю. Весь день на солнце, я – в шляпке, сын – в панаме, а этот упрямый баран – с эффектной укладкой и, по-видимому, солнечным ударом.

– Какой у него номер? – вымученно спрашиваю я у сына после ужина.

Саша отвечает и отчаливает на тайное свидание со своей девушкой, а я захожу в свой номер за аптечкой и иду откачивать бывшего.

– Хера се, – брякает он, открыв дверь и растекшись по стенке. Бледный, измученный, точно не притворяется. – Что, прямо зайдешь? – хмыкает он из последних сил.

– А что мне помешает? – надменно приподняв брови, уточняю я. Знаете, есть такие названия, которые сначала никак не можешь запомнить, а потом – забыть? – Сюрстремминг, – брякаю я, скромно опустив взгляд.

Стас с трудом давит позыв тошноты и несется в ванную комнату, где его наверняка не в первый раз выворачивает наизнанку. А я, придержав дверь, спокойно прохожу.

Ну а что? Ему можно вспоминать наши поездки, а мне – нет? Бывали мы как-то в Швеции, давно уже. Молоденькие совсем, рисковые, безрассудные. Теперь от одного воспоминания об их национальном продукте, квашеной сельди, еда назад просится.

– Вот ты какой, цветочек аленький, – хрипит Стас, обнявшись с туалетом. – Открываешься с новых сторон, любовь моя.

– Не все тебе надо мной издеваться, – с ленцой парирую я, поставив аптечку на столешницу у раковины и копаясь в ней. – Подъем, солдат. Температурку измерим.

– Ректально? – ухмыляется он, тяжело поднимаясь.

– И не мечтай.

Он со сдавленным смехом склоняется над раковиной и умывается, поглядывая на меня через зеркало. Полоскает рот, вытирает лицо полотенцем. Зависает на моих глазах и впервые за последние дни говорит действительно от сердца:

– Спасибо, что пришла.

– Семья, – пожимаю я плечами и киваю на дверь.

Стас идет по стенке, а ложится, как покойник, сложив на груди руки. Все это кажется забавным паясничеством, пока я не прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу.

– Болван, – ворчу я тихо. – Обжечься можно. Неужели нельзя было взять хоть кепку?

– Нет у меня кепки, – вздыхает он. Берет мою руку и опускает на свой огненный лоб, блаженно простонав и прикрыв глаза. – Божественно… – слабо бормочет он и через минуту, не больше, проваливается в забвение, сильно нервируя меня своим состоянием.

Я – расталкиваю, даю жаропонижающее. Он – снова вырубается. Я – делаю примочки из влажных полотенец. Он – стаскивает их и ищет мои руки.

И когда спустя час наконец-то кажется, что ему становится получше, приходит сын. И смотреть на него еще больнее, чем на бывшего.

– Что случилось? – хлопочу я уже рядом с Сашей.

– Мать Сахаи спалила мой подарок, – загробным голосом сообщает он. – Ей запретили выходить из номера одной.

– Ей же уже восемнадцать. Не маленькая давно. – Я хмурюсь, а Стас, превозмогая, приподнимается на локте.

– Я все решу, – уверенно говорит он и падает на кровать, снова вырубаясь.