Глава 14. То самое впечатление
Еле-еле открыла глаза и почувствовала, что жар от сна, который мне только что снился, никуда не делся. В моем видении, навеянном, скорее всего, вчерашним бракосочетанием с этим пижоном, было все. И его руки на моей талии, и его губы на моих губах, и его довольно внушительный стояк, который упирался мне в живот. Возбуждение Бориса — сексминатора — Эдуардовича ощущалось слишком явно сквозь его брюки и через мое свадебное платье.
Но, нужно сказать откровенно, мне это так нравилось, так возбуждала эта игра, что во сне можно позволить себе все, о чем я задумалась вчера, когда от злости танцевала свой танец.
Если в реальной жизни я бы не стала доходить до поцелуев с этим чудовищем, то во сне… я позволила ему почти все. Он шарил руками по моему телу, и под его ладонями во мне разгорался нешуточный пожар. Электричество, которое змеилось с кончиков пальцев по пути следования горячих рук Пака провоцировала на то, чтобы выгибаться в угоду сильнейшему.
Мне хотелось прижаться к нему теснее, вобрать его чувства глубже, прочувствовать все, что он может мне дать, не определяя своих границ. Это невероятное ощущение, когда более сильный подчиняет себе слабого, но слабый при этом чувствует себя победителем.
Потому что в этом сне я знала: он тоже подчиняется мне.
Удивительная и сладкая пытка — эти поцелуи.
Я отерла руками лицо, пытаясь прогнать хмельное ощущение сексуального возбуждения, посмотрела в иллюминатор, за которым уже темнели облака, возвещая о том, что наступает ночь.
Мой босс спал. Я глянула на него, укрытого до половины широкой груди пледом, и мне вспоминалось все, что происходило между нами за то время, что он работал во дворце торжеств.
А вспомнить было что!
Оксана Александровна, предыдущий директор ЗАГСа, была милейшей женщиной. Она работала в нашем учреждении много лет и вообще была для нас чем-то нерушимым, можно сказать, глыбой, мастодонтом. Все, кто приходил в ЗАГС на работу, знакомясь с нею, попадали под очарование тихой и всепроникающей женственности — настолько она была мягким и приятным человеком.
Оксана Александровна давно вышла на пенсию по возрасту, но руководство каждый год продлевало с ней контракт, потому что было уверено: без нее здесь все пойдет насмарку.
Молодожены будут расписываться в актах о рождении детей, а разводы будут оформляться в документах вместе со смертями. Это я, конечно, преувеличиваю, но уверенность наша в Оксане Александровне была всепоглощающей и нерушимой. Она даже на больничный никогда не ходила, потому что, думаю, боялась: федералы решат, что она уже слишком стара.
В общем, ее у нас любили все, и новость о том, что Оксана Александровна скоропалительно покидает свой второй дом, стала для нас ужасной. Да что говорить: она сама, завершив разговор с вышестоящим руководством, не на шутку расклеилась. Плакала, даже ругала на чем свет стоит тех, кто не ценит преданность делу.
Мы все ходили целый день на цыпочках, боясь потревожить ее или вообще попасться на глаза, хотя войти в кабинет и как-то приободрить хотелось всем.
В итоге вечером, после рабочего дня, она позвала весь свой коллектив (то есть нас, девушек и женщин, работающих в разных отделах самого красивого здания в городе), в маленький зал, где выдавались в торжественной обстановке паспорта, и сообщила новость.
Конечно, все уже были в курсе, но все равно сыграли удивление, негодование и немного злости.
Оксане Александровне была приятна наша яркая реакция на известие о ее уходе и за чаем с пирожными, шампанским с фруктами, она сказала, что на замену ей вызвали какого-то пижона из центра.
— У него ни образования соответствующего, ни умения обращаться с людьми. Тяжело вам будет с ним, девочки, — вздохнула она и поправила свой как всегда безупречный костюм.
Мы переглянулись и я подумала, что уже испытываю ненависть к этому персонажу, из-за которого нас всех ждут перемены.
— Знайте: кому-то из вас придется лишиться места, — продолжила раскрывать нам глаза Оксана Александровна. — Я-то перед федеральным центром всегда вас защищала, выбивала клетки, хотя нас каждые полгода грозились сократить. И поэтому мне удалось сохранить коллектив. А новенький, как я слышала, собирается все тут модернизировать, оптимизировать. Но мы- то с вами знаем, что за собой несёт модернизация…
Она многозначительно помолчала.
— Сокращение персонала! Все молодые да ранние технократы в первую очередь смотрят, кого можно уволить, как можно сократить расходы в зарплатном фонде. Это делается для того, чтобы набрать себе как можно больше очков перед вышестоящим руководством. А вам страдай. Бедные мои, хорошие!
Мы с девушками чуть не разревелись на этом разговоре. Если уж мы тут работаем на птичьих правах, то новая метла нас точно сгонит с насиженных мест!
И потому, когда на следующий день к нам в ЗАГС приехал Борис Эдуардович Пак, встречали его не так, чтобы очень доброжелательно.
Но каким-то образом его голливудская улыбка, спортивная фигура, дорогие костюмы и умение обхаживать дам перевернули все отношение коллектива к новенькому на диаметрально противоположное.
И если ещё вчера все, помятуя слова Оксаны Александровны, ждали его с настороженностью побитой собаки, то сейчас буквально каждая смотрела мечтательно и думала, как бы сослужить ему хорошую службу.
Все, кроме меня.
Ну и потому я всегда попадала в разные смешные м не очень приятные ситуации рядом с ним.
Это случилось в первый же день. После того, как Борис — зараза — Эдуардович представился коллективу, сказал пару своих заготовленных плоских шуточек, завораживая сотрудниц ЗАГСа низким тембром голоса, мы все отправились по рабочим местам.
Конечно же, все по дороге обсудили его, и, к моему удивлению и негодованию, все сошлись во мнении, что "новый шеф просто душка".
Я разнервничалась от такой несправедливости и короткой памяти своих коллег, а потому у меня ничего в этот день не работало, отказывалась служить даже клавиатура, с помощью которой я забивала данные новобрачных.
Сколько бы я ни нажимала, буквы на экране не появлялись. Не выдержав, обуреваемая всеми возможными эмоциями, я закричала:
— Вот же гадство! Невероятное гадство! Не умеешь работать — не работай! Я уже с утра столько всего сделала! А ты! Ты! Ты не работаешь! Ты только мне мешаешь!
Вдруг со спины раздалось мужское удивлённое:
— Хорошо, я уйду, не зачем так орать. Не буду мешать.
Я даже подпрыгнула от неожиданности. В проёме двери стоял озадаченный Пак и взирал мне в спину с плохо скрываемым раздражением.
— Нервные все стали, — буркнул он себе под нос и удалился, высоко подняв голову.
Я сначала хотела объяснить, что сказанное относилось совсем не к нему, но потом передумала. Пусть это будет профилактической мерой от его лени.
На следующий день мое положение в глазах нового шефа расшаталась ещё больше. Я работала целых три часа без перерыва, но, поняв, что глаза скоро вылезут из орбит, выключила компьютер и села пить чай. Разложила перед собой плюшки, баранки, бутерброд и начала наслаждаться трапезой, помахивая ножкой. Через пять минут поняла, что за мной пристально наблюдают. Так и было: Пак стоял у двери и глядел, как я чаевничаю.
Я чуть не поперхнулась пряником, но решила не сдавать позиций. Допила чай, демонстративно громыхнула чашкой с железной ложечкой для сахара, и села за компьютер.
Борис Эдуардович ушел. Однако комп не включился. Я вызвала сисадмина, и, пока он чинил мой единственный рабочий инструмент, решила отведать варенья. Снова налила чай, и только запустила ложечку в банку, повернулась и чуть не упала: на меня смотрел Пак.
Увидев, что я его засекла, он демонстративно глянул на свои часы, покачав головой. Я хмыкнула.
Но через полтора часа работы к нам в офис пришла коллега, которая находилась в декретном отпуске. Мне пришлось срочно доделывать все дела, чтобы вместе с нею попить чай и выслушать все новости ее новой жизни.
Что же случилось дальше? Правильно! Я снова обнаружила в дверях обозленного шефа, который уже не скрывая своего отношения, недовольно качал головой. В общем, в тот день он видел меня с чайной чашкой не меньше семи раз и это было ужасным рекордом для меня.
Потому что обычно я пила чай только один раз в день — во время обеда.
— Петухова, вы скоро лопните! — буркнул он мне уже перед тем, как кончился рабочий день, поймав меня с кружкой в коридоре. А ведь я обычно так себя не веду во время рабочего дня, отдавая делу всю себя без остатка!
На третий день я не успела переодеться и явилась на работу с очень легком и очень откровенном комбинезоне на двух лямках, которые должны пересекаться на спине, удерживая грудь на месте. Но в спешке от того, что я проспала и ужасно опаздывала на место службы, вещь я натянула совсем неправильно, и лямки болтались у меня спереди и сзади, грозя выпустить на свободу все то, что нужно скрывать.
Успела вовремя, бухнулась в кресло в окне для приема заявлений и начала объяснять посетителю, как верно заполнять бланки. Молодой человек, смущающийся жених, ничего не понимал и мне пришлось вый ти из своего окна, чтобы самой, лично, на пальцах, объяснить, как заполняются формуляры.
— Фамилию тут и тут, подпись здесь, — нагнулась я над ним, сидящим на скамейке для посетителей.
Юный жених отчего-то совсем не понимал, что я ему говорю, залился краской, и никак не мог сфокусировать взгляд на бланке. Все смотрел искоса в мою сторону и почти дрожал какой-то ненормальной дрожью.
Я нагнулась еще ниже к нему, думая, что, возможно, парень просто глуховат, и почти приобняла его за плечи, как вдруг увидела, каким взглядом на меня смотрит мой начальник всего в нескольких шагах от нас. Ненависть, злость, и что-то еще, не читаемое, не совсем понятное, но ужасно обжигающее, горячее, буквально вибрировало вокруг него.
Я выпрямилась и поняла, что все это время стояла перед несчастным парнем демонстрируя тому все свои женские прелести. Вид которых успел оценить и Пак.
И, как всегда, в таких случаях, когда чувствуешь себя глупо, я усугубила ситуацию еще больше, показав ему комбинацию из трех пальцев. Он же покраснел и хмыкнул, изогнув бровь.
Так мы и невзлюбили друг друга, составив то самое впечатление, которое трудно исправить.
Коллаж от прекрасного автора и чудесной читательнциы Анны Бесстужевой, за что ей огромное спасибо!:*
