Глава 16. Полеты во сне и наяву

Катя

Маммамия! Я не хочу лететь с этим человеком вдвоем! Я уже готова проститься с ним, как он вдруг закрывает дверь самолетика, который вообще не похож на самолеты в привычном понимании этого слова и надевает огромные наушники с микрофоном.

Что-то говорит в черный пластик, включает все тумблеры на приборной панели и… гладит руль.

Я закатываю глаза и даже слышу, как они достигают горизонта: Борис-пилот — Эдуардович меня очень сильно удивил. Никогда бы не подумала, что он умеет пилотировать самолет, да что там, что он вообще может устроить такое наяву!

Во-первых, конечно, удивляет количество денег на его счету, если он так быстро и совершенно без раздумий бронирует самолет. Во-вторых, я шокирована тем, что ему доверили одному вести самолет в темной пустыне. В — третьих, для меня стало совершеннейшим сюрпризом как преобразился Пак, пижон из ЗАГСа, который сияет так, будто только что вышел из химчистки.

— Борис… — еле лепечу я, когда вижу в окне отдаляющийся аэропорт с его безопасными огнями.

— Да?! — он поворачивает ко мне свою голову, и я, честное слово, изумлена. На месте сноба, крутого миллениала с бородкой, у которого в каждой руке по айфону, я вижу какого-то совершенно другого человека.

Этот молодой парень с горящими глазами, улыбкой от уха до уха может быть кем угодно, но только не моим начальником. Он сейчас похож на покорителя небес, такого задиристого небесного пирата с вихрастой головой, в которой пляшет ветер странствий, и бродят разные не очень приличные и привычные мысли. Нос заострился, взгляд стал темнее и глубже, он неимоверно собран, загадочен и сфокусирован на нашей небесной дороге, но при этом улыбка выдает его состояние.

Кажется, будто от него исходят волны радости, эйфория от долгожданной встречи с любимой. Хотела бы я, чтобы когда- нибудь и на меня Пак смотрел таким взором.

То есть, конечно же, Олег Милованов, мой старинный друг, с которым мы должны были пожениться, если после двадцати пяти не найдем себе партнеров, смотрел на меня также, как сейчас Борис на приборную панель.

Пак едва ли не огладил своими огромными пальцами каждую кнопку, горящую зеленым, синим, красным светом. Мне кажется, если бы он мог, то поцеловал бы торчащие рычажки и тумблеры, если бы я не сидела, вжавшись в кресло от страха.

— Расслабься, Петухова! — его голос вибрирует от смеха, и это мне кажется не очень веселым предзнаменованием. Думаю, он просто съехал с катушек, и справка из психологического диспансера, которую обычно требует отдел кадров при приеме на работу, оказалась у него липовой. — Нам лететь — всего ничего! Погода отменная, дорога чистая, пробок нет!

От этой своей искрометной шутки Борис — весельчак — Эдуардович смеется так, будто его снимает крупным планом развлекательный канал для рекламы зубной пасты. От этого мне снова хочется перемотать время назад, чтобы оказаться где угодно, но только не в кабине самолета наедине с боссом.

— Да я не боюсь, с чего вы взяли! — шепчу неуверенно я ему. — А вот можно вопрос? — решаюсь и говорю чуть громче.

— Петухова, я тебе и без вопросов скажу. Летного стажа у меня достаточно, чтобы облететь земной шар, а чтобы полетать на моем первом, самом любимом, скоростном «Центурионе», и подавно.

Он снова гладит руль с какой-то фанатичной преданностью и это заставляет меня вцепиться уже обеими руками в ремни безопасности.

«Черт, черт, черт! — откуда он вообще вылез, этот Пак? Надо было слушаться папу, сидеть дома и не высовываться. И наплевать на этого Олега! Вот сейчас вообще помру в пустыне, меня не найдет никто никогда! Папа был прав, ничего путного из меня не выйдет никогда!» — эти крамольные мысли проносятся в моей пустой от страха голове со скоростью света.

- Да я не об этом, — блею я, стараясь не глядеть в окно на пролетающие под нами пески. — Вы уверены, что нас найдут, если мы вдруг пропадем в этой пустыне?

Борис снова смеется, а потом вдруг резко обрывает сам себя и говорит почти серьезно, повернув ко мне свое лицо. На нем играют отсветы зеленых, красных, оранжевых кнопок и от этого Пак кажется мне взрослее и вдумчивее, чем обычно.

— Этот маршрут отработан за несколько лет, так что нет, мы здесь не пропадем, Катя. Не думай об этом. И вообще, почему ты все время беспокоишься по любому поводу? Расслабься и получай удовольствие!

Я чуть истерически не плачу. Какое уж тут удовольствие?! Мы на высоте пять тысяч метров над землей, и, если что-то случится (а я точно знаю, что с нами обязательно что-то произойдет), искать нас пойдут только через несколько дней.

— И вообще, Петухова, по-моему, как жена мужу, ты можешь уже, наконец, признаться, за что ты меня невзлюбила? — он ерничает, хихикает и я уже открываю рот, чтобы сказать, что он раздражает меня своим снобизмом, подчеркнутой холодностью к коллективу и прочим, как понимаю, что он говорит это только для того, чтобы меня отвлечь.

— Я беспокоюсь, потому что вы не кажетесь мне надежным, — наконец выдавливаю я из своего горла, сжатого спазмами ужаса.

Пак быстро поворачивается ко мне и удивленно поднимает брови:

— Это почему это?

— Удивлена тому, что вы умеете водить самолет.

— Пилотировать, — поправляет он меня, снова смотрит на свои тумблеры и отчего-то хмурится. Настроение, его улыбка и состояние эйфории, которое до этого практически заполняло весь самолет, явно ползет вниз. Мне даже показалось, что в кабине стало намного холоднее и темнее, чем раньше. Как будто бы до моего признания он освещал собою этот шестиместный самолет.

— Пилотировать, — повторю онемевшими губами.

— Умею. Хотя это не лучший экземпляр. Самолет старый, вот-вот развалится, — вдруг с сожалением говорит он.

— Развалится? Развалится?! — подпрыгиваю в кресле и едва не вылетаю из окна. Если бы не защитное стекло, то меня давно бы уже обнимали пески.

Он пожимает плечами, а мне хочется вонзиться в эти его широченные плечи, руки, открытые коротким рукавом футболки, разобрать до крови, за то, что взял этот самолет, за то, что пугает меня сейчас.

— А что ты хотела, Петухова? Последний «Центурион» был выпущен в 1985 году. Он старше тебя!

И тут меня накрывает волна неконтролируемого гнева. От того, что он так легко решил рискнуть моей жизнью, посадив, как оказалось, в этот старый разваливающийся самолет, страх пропадает, а желание крушить захлестывает.

Халк крушить!

— Ты! — я выпрыгиваю из ремней безопасности, которыми обмоталась, как муха в путине. — Ты ненормальный! Ты подлый, грязный, наглый человек!

Он смотрит на меня раскрыв рот, и я вижу, как весь лоб покрывается морщинами. Одна, самая большая, сводит брови в одну и от этого вид у Пака становится злой и грозный. Но меня этим уже не испугать. Мне хочется донести до него мысль о том, кем он является на самом деле — ничтожеством, которое только мнит себя покорителем вселенной!

— Очень интересно, — его звучит угрожающе, но мне все равно. — И чем же я так провинился, Петухова?

— Из-за тебя, — от злости начинаю говорить с ним также, как в своих мыслях. — Уволили Оксану Александровну. Из-за тебя начались все эти метания в коллективе и теперь уже не понятно, кто друг, а кто — нет. Ты ведешь себя так, будто тебе принадлежит весь дворец торжеств, а между тем, это муниципальное учреждение! Ты всегда смотришь на всех свысока, будто бы мы — мусор, который лежит на тротуаре!

— На всех? — выгибает он бровь, и я ведусь на провокации дальше.

— На меня в первую очередь, конечно же! На Светлану, нашего регистратора, ты, конечно же, глядишь современно другими глазами! А в чем все дело?

— В чем? — таким же тихим, ужасающим шепотом переспрашивает он меня, но я в запале не чувствую, что это риторический вопрос.

— Все дело в ее огромных сиськах! Которыми она трясла перед тобой!

— Да? — он удивленно хмыкает, но дальше не продолжает.

— Что, она останется в твоей команде, потому ты с ней уже переспал? — вот здесь я начинаю городить какую-то чушь, но сама не понимаю, как остановиться — на меня напало какое-то ужасающее пьянящее чувство освобождения от оков. Не зря говорят: правда освобождает. Прямо сейчас она освобождает меня от оков страха!

— Еще нет, конечно же, но за этим дело не станет, — говорит он тихо и зло.

И вдруг происходит то, что я никогда в своей жизни не забуду: мы резко меняем направление движения. Самолет с каким-то скрежещущим звуком подпрыгивает на ровном месте и устремляется вниз.

Я перевожу взгляд, в котором уже нет ненависти, а только растерянность и страх за наши жизни, на Бориса, и вижу только его напряженный профиль. На той стороне, что повернута ко мне, видны только упрямо сжатые губы и желваки, которые играют так, будто бы он сдерживается, чтобы не начать кричать.

— Что? Что? Что происходит, Борис? — спрашиваю, хотя уже и так понятно: хорошего не жди. Прямо за лобовым стеклом самолета — приближающаяся полоса рыжего песка.

— Мы падаем. Терпим, черт подери, крушение, — говорит, а сам даже не смотрит на меня. — Держись.