Глава 17. Точка кипения: сердце пустыни

Борис

Не ожидал от этой Петуховой такого пассажа! Из нас двоих самым бесполезным работничком была как раз она, а не я. Как ни зайду — она чаевничает. Как ни обращу на нее внимание — злословит в мой адрес. И постоянно воспринимает меня в штыки, чтобы я ни предложил, что бы ни сказал.

На самом деле, Катя меня сначала чем-то зацепила, когда я только ее впервые увидел на летучке. Такая красивая, спокойная, уверенная в себе девушка, которая знает себе и другим цену, не ершистая, женственная.

Если быть честным, я сам искал с ней встречи, часто заходил в кабинет, в котором была она, сам не понимая для чего. Вернее, меня туда тянуло необъяснимо, будто магнитом, как спутник к крупной планете.

Словно электричество потрескивало на кончиках пальцев, когда я видел, как она сидит перед компьютером или разговаривает с людьми, пришедшими на прием. Я сам не понимал, что мне от нее нужно, и нужно ли что-то. Просто было интересно наблюдать, как она хмурится, или, задумавшись, навинчивает кончик пряди на нос, от чего принимает смешной и немного нелепый вид.

Пока однажды не увидел, как она нагло и беспринципно пытается буквальным образом снять какого-то парня, размахивая перед ним своим расстегнутым платьем. Делая вид, будто объясняет, как нужно правильно заполнять необходимые формуляры, Петухова эротично склонялась к захмелевшему от вида женских прелестей парню, всячески демонстрируя ему зеленый свет.

Если бы я был на месте этого недозрелого вьюноши, я бы давно уже уволок эту девушку в темное подсобное помещение и показал, что этот ее фокус с работой в зале топлесс очень неплохой вариант остаться в памяти любого половозрелого мужчины навечно. Однако молодой жених оказался или крепким орешком, или очень верным мужчиной, и отводил глаза, краснел, бледнел и мялся, пытаясь не смотреть на ее груди самой привлекательной формы, что я только видел за последние годы своей жизни. Они буквально болтались перед носом бледнеющего страждущего, и еще чуть-чуть, и он бы точно получил инсульт.

Я сам, находясь в нескольких метрах от места чрезвычайного происшествия, буквально горел. Но пожар внутри меня был совершенно другого вида. Я думал: что себе позволяет эта девчонка на рабочем месте? Как она смеет ловить мужиков, вот так откровенно и просто? Она бы еще полностью голой вышла в зал общаться с мужчинами. Которые, между прочим, пришли сюда не просто так, а подать заявление в ЗАГС!

Моему возмущению не было предела.

Однако, как всякий умный человек, я взял себя в руки. Но, если честно признаться, я никак не мог выкинуть ее из головы, и цеплялся, спорил, негодовал по ее поводу постоянно.

И спасти от ее так называемого бесчестия, когда она стояла такая несчастная в белом платье на ступенях ЗАГСа, пуская слезы от того, что ее жених приехал с другой, решил, чтобы как-то реабилитироваться в собственных глазах.

А тут… такой пассаж…

— Из-за тебя уволили Оксану Александровну. Из-за тебя начались все эти метания в коллективе и теперь уже не понятно, кто друг, а кто — нет. Ты ведешь себя так, будто тебе принадлежит весь дворец торжеств, а между тем, это муниципальное учреждение! Ты всегда смотришь на всех свысока, будто бы мы — мусор, который лежит на тротуаре! — клокочет злостью Петухова.

— На всех? — по шкале от одного до десяти моя злость взлетает к отметке сто.

— На меня в первую очередь, конечно же! На Светлану, нашего регистратора, ты, конечно же, глядишь современно другими глазами! А в чем все дело?

Дальше она бормочет что-то невнятное, какую-то ерунду, а у меня перед глазами все ведет. Я вытянул руль на себя, и Петухова вцепилась мертвой хваткой в ремни безопасности. В груди заклокотала ярость: да что она себе позволяет, это я — и подлец? Я — наглый человек? Я — плохой руководитель?

Красная пелена злости застит мне глаза. Даже руки начали подрагивать мелкой дрожью, а это плохой знак, признак надвигающегося взрыва. Если детонатор рванет, в живых не останется никого в радиусе сорока тысяч километров.

Вырубаю тумблеры.

Я собираюсь посадить этот чертов самолет, чтобы доказать ей, этой несносной девчонке, чего я стою.

Говорю ей, что самолет старый и в любую минуту может упасть, с затаенным наслаждением ловлю в ее глазах страх, и выкручиваю руль.

Опыта полета в пустыне у меня нет, но не думаю, что «Центурион» меня подставит в таком деле, как мелкая месть. Я должен ее проучить, и я ее проучу.

Петухова орет, я выключаю все, что только можно, штурвал кренится и кружит, и вдруг половина сигналов выходит из строя.

Не может быть.

Я проверяю рацию, но так и есть: она отрубилась и связи с аэропортом у меня нет. Молю всех богов, чтобы это было короткое замыкание, которое спадет и все придет в норму, а пока пытаюсь посадить самолет так ровно и быстро, насколько у меня хватит опыта и чуйки.

Бах! Бабаба-бах!

Самолет кренится, но я успеваю выпустить шасси, и колеса вгрызаются в песок со всей силы, по инерции тело самолета несет какое-то время вперед, после чего заносит на левое крыло.

Мы слишком быстро начали снижение, и правое крыло самолета проезжает по песку, оставляя за собой ржавые брызги.

Кругом слышится треск, закладывает уши, меня болтает по сиденью, Петухова орет.

— Борис! Борис! — она пытается что-то сказать.

— Сделай что-нибудь! — различаю через какое-то время я.

Да если бы я мог! Резко жму на кнопку, чтобы вобрать шасси. Хочу пустить самолет по пустыне на манер лодки, минимизируя таким образом ожидаемые потери.

Это удается сделать наполовину, от того, как кабину тянет влево и вниз, я понимаю, что моя идея частично удалась.

Сейчас еще несколько метров нас пронесет по инерции, а потом мы как-нибудь остановимся, и остановимся довольно комфортно — практически прямо.

Вдруг самолет будто обо что-то спотыкается, нас с Петуховой резко тянет вперед, она будто виснет на ремнях безопасности.

Меня же эти удавки спасают мало: сильно прикладывает о штурвал, да так, что я чувствую, как сыпятся искры из глаз и мой выдох едва ли не становится последним. Там либо трещат ребра, либо будет такая гематома, что ее проще вырезать, чем вылечить.

Боль слепит глаза, как до этого — ярость.

Самолет, дернувшись последний раз, тормозит.

Я дурак, это точно. Мы оказываемся посреди пустыни по уши в… в песке, и это полностью моя вина. Повел себя как мальчишка. Впервые за много, много лет. Да что со мной?

Грудь ужасно ломит, голова распухла, правая рука ноет и, кажется, не двигается. Только бы не перелом!

— Борис! Борис! — слышу сквозь вату в ушах.

— Да, — отвечаю, но сам не слышу своего голоса.

— Как ты? Все в порядке? Ответь!

Наконец, сознание более-менее приходит в норму, глаза фокусируются на том, что находится впереди, различая полосу ржавого песка и темное небо с миллиардами звезд над ним.

Ох, Петухова, как ты меня довела, ты даже сама не представляешь, как!

— Борис! Я не могу выпутаться, помоги мне! — Петухова, как всегда, думает только о себе. Но мне в любом случае необходимо помочь ей.

— Катя, кажется, я тоже, — отвечаю, и, наконец, слышу свой голос.