Глава 25. Не то, что ты подумала!

Катя

Борис подмигивает мне, когда самая модная женщина племени с отличительной чертой на голове ведет его сквозь толпу мужчин и женщин. Последние пришли за нею и теперь снова трогают, ластятся к белому мужчине, окрашенному рыжей охрой.

Отвратительное поведение, я вам скажу! Вкупе с тем, как они одеты, вернее, раздеты, мне на законодательном уровне хочется запретить им приближаться к Борису ближе, чем на два метра.

Морщусь и иду вслед за королевой красоты и Борисом — ценителем прекрасного — Эдуардовичем. Интересно, что ей от него нужно?

Может быть, еще не все процедуры местной медицины завершены, и она хочет дать ему укрепляющий отвар, или угостить запрещенной в племени таблеткой парацетамола, или еще что?

Они идут медленно, а я тем более. Можно сказать, ползу, как улитка.

Иду, а сама размышляю над несправедливостью жизни. Борису — позеру — Эдуардовичу нужно было только три минуты в загоне с коровой, чтобы другие коро. то есть все женщины племени стали его фанатками.

Он в считанные секунды обзавелся таким огромным фан-клубом, что это даже странно. Уверена, Стас Михайлов намного дольше сколачивал себе аудиторию своими песнями гастролями по России — матушке.

А я?! Я старалась, танцевала перед всем мужским населением племени, а у меня не появилось даже одной самой захудалой возможности продемонстрировать Паку, насколько я интересна другим и насколько он мне безразличен.

Абсолютно безразличен! До рези в глазах, до жжения в пальцах, до боли в груди.

Настолько безразличен, что я иду за ним и не смотрю на его спину, обтянутую футболкой. На его крепкие икры ног, которые я сама лично обмазывала пастой. На его руку, которую держит красивая девушка с грудью в два раза больше, чем у меня.

Такое безразличие, знаете ли, довольно трудно демонстрировать!

Особенно тому, кто находится к тебе спиной!

Я вздыхаю и продолжаю плестись за этой парочкой, мдленно загребая кроссовками горячий песок, который уже не жалит, а только оглаживает теплом, будто поддерживая.

К слову, за нами идут несколько женщин, они будто свита у мадам с короной из костей на голове. Кто-то идет впереди, кто-то — сзади.

Только мы проходим одну из хижин, одна из женщин вдруг заводит тонким и довольно приятным голосом песню. Звучание ее голоса не кажется заунывным, скорее, она будто рассказывает какую-то жизненную историю. Вдруг девушки почти рядом со мной подхватывают это песнопение и идти становится даже веселее. Они начинают прихлопывать, притопывать, на припеве демонстрировать в улыбке отсутствие нижних зубов.

Очень приятное племя, честно говоря. Музыкальное, творческое. Одно плохо: хватают за руки белых мужчин и ведут их в неизвестном направлении.

Музыка звучит во мне тоже. После танца в кругу туземцев напряжение начинает отпускать.

Мне трудно сказать, что это было, что заставило их позвать меня в свой круг таинственных танцевальных пассажей, но танцевала я от всей души.

Казалось, что дух пустыни вселился в меня и заставил говорить на одном с ним наречии, на одном языке, понимая каждое колебание.

В тот момент, когда я была в центре круга, чувствовала: скажи я сейчас хотя бы одно слово, как оно исполнится.

Пожелаю дождь — и он прольется с чистого, ясного, без единого облачка, неба. Решу попросить о тумане — как он рухнет на пустыню именно в том месте, где мы находимся. Прикажу солнцу жарить сильнее, как лучи начнут прожигать рентгеном все кругом.

Потому что в этот момент сошлось все: мужское и женское, вода и пламя, дикие чары пустыни и современное сознание миллениала.

Трясу головой, стряхивая наваждение.

Прислушиваюсь к тому, что происходит вокруг меня сейчас.

Мне нравится это музыкальное сопровождение от женщин племени, я даже почти расслабляюсь, но ровно до того момента, как происходит кульминация событий, так сказать.

Женщина заводит Бориса в темное нутро одного из домов.

Не мешкая ни секунды, я следую за ними. Все женщины остаются снаружи, переговариваются, весело обмениваются улыбками, поглядывают на меня хитро и зубоскалят.

Та, что начала песню ее же и завершает. Последний куплет она выводит ровно, глядя в небо.

И тут сгущается напряжение. Женщины уже не смотрят на меня как на туристку, или на букашку. Я явно кажусь им досадной помехой. Они даже не скрывают своего отношения, как тот мальчуган, что пнул меня в ногу! Смотрят украдкой, переговариваются, глядя на меня. Обсуждают, значит, на своем не понятном мне языке.

Одна из девушек перегородила мне рукой дорогу — вход в дом. Я резко отодвигаю ее, уже не скрывая своего недружелюбия. Та вскрикивает, и к нам подскакивает еще одна молодая девушка с двумя косами, заплетенными с макушки вперед. Они что-то быстро говорят мне, указывая на дом, из которого я вышла, и легонько направляя туда.

Я машу отрицательно головой, пытаюсь протиснуться вслед за Борей, но ничего не получается.

Поворачиваю голову назад и вижу у того дома шамана. Он показывает на меня пальцем и говорит громко на всю улицу:

— Охма!

Я поворачиваюсь к девушкам, решив почему-то, что он дает им команду расступиться, но ничего подобного: те плотнее встают у входа без дверей. Шаман медленно идет в мою сторону, смотря своими черными глазами прямо мне в душу. Мускулы, натертые охрой, перекатываются под кожей, и вся его походка говорит о том, что он теперь — охотник, который идет забирать добычу.

Я резко оборачиваюсь и отталкиваю одну девчонку, послабее на вид, и прорываюсь внутрь.

Вслед мне несется, думаю, брань на языке химба. Но мне все равно.

В глиняном доме царит приятная прохлада и полутьма. Хибара небольшая, и я сразу вижу то, что ввергает меня в ступор: на полу, укрытом циновкой, сидит Борис. Прямо на его ногах, ко мне спиной, елозит оседлавшая его туземка.

Она оглаживает его голые плечи, уже успевшие лишиться футболки, проходит рукой по голове, треплет щетину, трогает шею, и недвусмысленно ерзает на его бедрах.

Вперед-назад, вверх — вниз.

Что происходит точно, не понятно: ее зад обтянут юбкой, но общая картина ясна даже идиоту.

Лица начальника не видно: он смотрит в потолок, запрокинув голову вверх, и я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не закричать на него.

Сердце рвет на части. Кажется, что меня переехал КАМАЗ, колесами пройдя по всем конечностям. Пальцы рук и ног резко холодеют, становится нечем дышать. Это как получить неожиданный удар в живот, от которого хочется согнуться и кашлять невысказанными чувствами.

Услышав шум, с которым я ввалилась в эту уединенную обитель, они оба поворачиваются ко мне и смотрят молча. Она — раздосадовано, он — удивленно.

— Ну, вы, Борис Эдуардович, и извращенец! — в сердцах бросаю я. — Вы же ее даже не знаете!

Он переводит глаза на ту, что прижимается своим сокровенным к его паху и тут же смотрит на меня:

— Катя, это не то, что ты подумала!

Какая глупая ситуация, какой бородатый анекдот! Но только я — не жена, которая вернулась неожиданно из командировки. Я вообще для него — никто, просто глупая сотрудница, коллега.

Ха! Интересно, что я могу подумать, когда вижу то, что вижу?! Только дурак скажет такое. Только дурак с ужасным, снобистским характером!

— Делайте, что хотите! — резко выдыхаю и поворачиваюсь, чтобы тут же оказаться в руках девушек, мимо которых удалось прорваться.

Но, видя, что я выхожу, они расступаются, давая мне пройти, опуская свои темнокожие руки.

Глаза застят слезы, горло дергается в спазмах. Да с чего я так разволновалась? Он мне никто, и я ему тоже.

Вдруг кто-то берет меня за руку, и тянет к себе. От пелены слез, скопившихся в уголках глаз, даже не успеваю сообразить, что происходит. Кто-то берет меня в своеобразный плен — обнимает сзади, ухватив за руки.

Только слышу громовое, злое, сильное спереди, чуть поодаль от меня:

— Эй ты, убери от нее руки!