Глава 33. Болезненная

Катя.

В хосписе слишком светло для меня. Глаза режет от яркого света, и потому я постоянно их прикрываю, боясь, что от неосторожного движения они у меня и правда лопнут.

Ко мне приставили русскоговорящего врача, и это просто невероятно приятно: не приходится напрягать мозг, чтобы вспомнить какие-то слова, которые, как назло, вылетели из моей дырявой головы после неудачного падения также быстро, как таблица умножения после окончания школы.

Он проводит обычные процедуры, но при этом постоянно улыбается, и это вселяет надежду на то, что я скоро отсюда выйду.

— Анализы будут головы уже через пару часов, а пока вам необходим покой, — говорит этот молодой мужчина с уставшим лицом. — Вы понимаете, Катя?

Я киваю. А сама тут же обдумываю, как можно выйти из палаты незамеченной и отправиться на поиски Бориса. Видимо, в моих глазах, или повороте головы, или неконтролируемом смешке доктор Пилюлькин что-то улавливает, потому что вдруг берет меня за руку, от чего я резко открываю глаза и неотрывно гляжу на него.

— Катя, поймите. Вам правда необходим покой. Иначе вы просто-напросто не сможете улететь на родину. Вы понимаете это?

Кажется, он прочел меня как открытую книгу. Сглатываю и мозг наконец начинает работать на полную катушку. Если у меня сотрясение мозга, то действительно, придется провести здесь, в Африке, довольно много времени. Причем впустую.

— Понимаю, — говорю едва слушающимися губами.

— Наверное, вы хотите меня о чем-то спросить? — после небольшой паузы спрашивает доктор, и я чувствую в его словах хитрую улыбку.

— Конечно, — снова киваю, но молчу, позволяя ему сказать все, что он посчитает нужным. Все равно без него, русскоговорящего специалиста, мне ловить в стенах хосписа нечего.

— Оба ваших поклонника живы и здоровы, можете не волноваться.

— Они не мои… — пытаюсь оправдаться, но молодой доктор, невесть как оказавшийся в Африканской больнице, предупредительно хлопает меня по руке.

— Покой, Катя, не забывайте, — покой! — он говорит довольно убедительно, и я замолкаю.

Я сижу на кушетке, как в смотровом кабинете за десять минут до этого, и, конечно же, пытаюсь обдумать его слова.

Доктор чувствует, что перегибает палку со своими недоговоренностями, и признает, наконец:

— Оба в отличной форме. Но они могут провести в больнице только одну ночь.

— А я? — снова открываю глаза и снова обжигаюсь о галогеновый свет ламп.

— А вам придется пробыть здесь ненамного дольше. Я уже вижу, что в принципе все в порядке, но лучше не спешить.

Морщусь, ежусь. В палате тепло, но от этого мертвого света хочется почесаться и передернуться.

— Не переживайте, Екатерина. Здесь в палате есть отдельный санузел, душ, прямо сейчас я отправлю вас туда, а потом — покой и сон.

Он встает, задвигает стул, на котором только что сидел, под кровать, и протягивает руку мне, чтобы попрощаться. Его рука теплая и немного шершавая, но внушающая уверенность.

Я цепляюсь за нее, как краб за ветку.

— Вы не договорили, — снова призываю его не томить мое израненное сердце и рассказать последние новости.

- Оба мужчины в норме. Ни один серьезно не пострадал, мы сделали все, даже томограмму мозга, как и вам, впрочем. К одному, худенькому, в больницу уже приехала невеста, — ее предупредили сотрудники вашего отеля, что произошла какая-то неприятность.

Я выпрямляюсь, и он, видимо, решив, что я ничего не знаю о причине этого происшествия, поясняет мне:

— Видимо, для больших русских мужчин открытый номер на высоте пяти метров не предназначен. Они оба упали вниз, — говорит он ровно, но, потом вдруг снова переходит на свой лукавый тон. — Только знаете, Катя, какая странность: пока ребята падали, то успели получить столько порезов, гематом и повреждений, каких во время обычной драки получишь!

Даже сквозь полуприкрытые глаза вижу, как доктор поигрывает бровями.

— Но это совершенно не мое дело, — вдруг принимает он серьезный тон. — С вашим мужем сейчас беседуют представители посольства, все-таки вы пропали в пустыне, пережили аварию. Думаю, он все устроит так, что вы избежите допроса. По крайней мере, я, как лечащий врач, запретил им приходить к вам.

Моя благодарность растекается теплом в груди:

— Большое вам спасибо, доктор!

— Да ну, что вы! Пока не за что. Будет за что, если вы уедете отсюда хотя бы сравнительно здоровой и спокойно перенесете многочасовой перелет.

— Я перенесу! — убежденно заверяю его.

— Не сомневаюсь, — смеется доктор и выходит, наконец, из маленькой палаты, напоследок приглушив свет. От того, как меняется освещение, происходят перемены и в моем настроении. Становится легче дышать, и я теперь могу строить какие-то планы. Мне уже вкололи какое-то успокоительное, и, как предупредил до этого лечащий врач, мне нужно успеть принять душ, и смыть с себя, наконец, следы пребывания в племени химба. Не хотелось бы уснуть прямо в душе и я, еле спрыгнув с больничной кушетки, ковыляю в маленькую комнатку в углу. Так и есть: там скрывается довольно скромный санузел. А душ — это всего лишь слив в полу рядом с унитазом. Но мне все равно на удобства. Прямо на полочке лежит чистый халат, одноразовые туалетные принадлежности, и я смотрю на них также радостно, как на подарки под новогодней елкой.

Пускаю воду, и из лейки на меня струится живительная влага. Теплые струи омывают все тело, начиная с головы, и прилипшие мокрые волосы закрывают лицо. Кстати, его тоже нужно хорошенько оттереть — охра, кажется, осталась на мне везде, даже на мочках ушей.

Это прекрасное чувство — свежести и чистоты — наполняет меня все больше и больше, и я начинаю задумываться о том, что в содержимом шприца, возможно, было не простое успокоительное, а кое-что покрепче.

Разминаю шею, мылю мочалкой плечи, растираю руки и ноги, и вижу, как паста туземцев легко сходит с тела, бледно-бордовой воронкой стекая в слив.

Выхожу из душа и смотрю на себя в зеркало. Хороша, нечего сказать! Горящие глаза, осунувшиеся щеки, бледный лоб. Надеюсь, завтра, когда Боря придет ко мне, навестить, то я буду выглядеть хоть немногим лучше. Не хотелось бы отпугнуть его своим мертвецким видом. Скажет еще, что такая страшная жена ему не нужна.

И, пока ложусь в кровать, застеленную свежим постельным бельем, пока с наслаждением распрямляю ноги и руки на нормальной кровати, которую ожидало мое тело слишком долго, раздумываю над тем, что случилось со мной и Борисом — мать его — Эдуардовичем. Когда все успело так измениться, что я переживаю за свой внешний вид и меня действительно ужасно беспокоит тот факт, что муж может быть недоволен женой?

Проваливаюсь в сон почти мгновенно и мне снится, что кто-то очень родной и близкий целует меня в лоб, проводит шершавой горячей ладонью по волосам, нежно шепчет мое имя.

Мне хочется проснуться, ответить на эту ласку, так, как должно, как нужно, но лекарство, которым меня одурманили в больнице, не пускает из плена сна.

А может быть, сон и был порождением этого лекарства…