Глава одиннадцатая: Санни

За ночь Ромка пару раз встает — попить воды и сходить в туалет. Слава богу, с подгузниками вопрос у нас решился еще год назад, так что теперь он четко озвучивает, когда ему надо, даже если посреди ночи. Дома даже начал пытаться вставать сам, хотя в основном еще боялся ходить в одиночку в темноте.

В чужой квартире, само собой, он совершенно не ориентируется. Наверное, и спал бы плохо, но волнения прошлого дня настолько вымотали нас обоих, что спим мы, в прямо смысле слова, как пожарники.

И все же, первый раз из утренней дремоты меня выдергивает шум льющейся в ванной воды. С появлением сына я научилась чутко спать, но здесь, в аггерской квартире, инстинкты почему-то дают сбой. Никак не хотят быть чуткими сторожевыми, вместо этого превращаясь в разомлевшую ласковую кошечку. Типа, когда рядом Доберман — можно ни о чем не беспокоиться. И плевать им на остальные вводные нашего с ним «знакомства».

Пока я просто лежу и пытаюсь дальше спать, дверь приоткрывается, спуская в спальню полоску холодного света, обалденный запах геля для душа и особенный — мужской, так сильно знакомый, что пальцы у меня на ногах рефлекторно поджимаются. И потом — осторожные, почти бесшумные шаги. Аггер и раньше двигался как тень, поражая меня тем, как ему это удается с учетом выдающихся габаритов, но сегодня почему-то кажется, что он старается еще больше.

Я не открываю глаза. Просто замираю, имитируя глубокое ровное дыхание, хотя сердце в этот момент решает устроить погром в грудной клетке. Просто прислушиваюсь к шороху ткани, к легкому стуку чего-то металлического на тумбочке рядом.

Выждав несколько секунд и, как мне кажется, подобрав момент, когда Аггер поворачивается спиной, все-таки подсматриваю за ним сквозь щелочки ресниц. Совсем чуть-чуть.

Он и правда отвернулся, стоит всего в метре от кровати.

В одних белоснежных боксерах.

Высокий и мощный. Какой-то подчеркнуто агрессивный, хотя даже не делает резких движений — просто защелкивает ремешок часов, держа подмышкой брюки и рубашку.

Свет из коридора так четко очерчивает рельеф спины, что мое дыхание и сердечный ритм дают синхронизированный сбой. Его тело за эти почти четыре года стало еще более... жестким. Широкий разворот плеч, перекрытый лабиринтами знакомых — и некоторых незнакомых — татуировок, напряженные мышцы.

Взгляд скользит по рукам — по хищному кракену, по воронам, по рунам и скандинавским мифам. По знакомым шрамам — на шее, ключице, на плече, закрытых чернилами рисунка, но все равно — заметным. Кончики моих пальцев помнят, какие они наощупь, как будто касалась их только вчера.

И в горле ком, когда начинаю спотыкаться об то, чего раньше не было.

На спине — след от пули, большой, странно гладкий, как будто сделанный нарочно. Там новая татуировка — черная костяная рука, которая как будто раздавила маленький хрупкий сосуд, и осколки с черным туманом разбросало по всей лопатке. Еще один — ниже, на боку, разорванный, большой.

Но самое страшное — это бедро, больше похожее на карту боли. Шрамов там много, ощущение такое, будто его несколько раз пересобирали, а кожу сшивали по кусочкам. Там тоже татуировка — огромная паутина из колючей проволоки, которой стальные пауки как будто пытаются «скрепить» страшные шрамы.

Мое сердце заходится.

В голове снова тот вечер, когда мой мир сгорел до основ — и даже немножко глубже.

Как Аггер натягивал на меня свой ужасно тяжелый бронежилет, как сгреб в охапку, дополнительно прикрывая собой. Как больно толкался в мою спину, и я страшно злилась, что останутся синяки, думая, что он это нарочно… и как потом мир вокруг залило его кровью под аккомпанемент моего: «Я тебя ненавижу!»

Я вдруг кожей начинаю чувствовать цену своей жизни. Получается — даже моей и Ромкиной.

А Аггер даже… не морщится, только на секунду замирает, слегка отводя плечо, как будто где-то глубоко дергает боль, которой он не поддается.

Я ненавижу его. Я должна его ненавидеть, потому что все хорошие вещи многократно перекрывают чудовищные поступки — месяцы лжи, слежки (как я поняла позже), убийство моего отца и даже то, что теперь я вынуждена скрываться под другим именем. Но… память сегодня не на моей стороне, потому что пока мой взгляд скользит по сильным рукам, она «услужливо» подбрасывает картинки из прошлого: как эти руки кутали меня в теплый пиджак, как обнимали, как были вдоль и поперек сбиты в кровь, потому что защищали меня от разного дерьма. Как трогали ночью, как ласкали, сводили с ума. Мне до сих пор кажется, что на моем теле остались его невидимые отпечатки — поэтому я просто не вижу мир мужчин вокруг, не могу воспринимать всерьез все, что не дотягивает до «аггеровского стандарта». А это буквально все, потому что он такой — один.

Только когда он ненадолго выходит, я кое-как с облегчением перевожу дух и снова плотно закрываю глаза, прижимая Ромку, когда возвращается. Уже одетый и собранный — забирает Гарма на прогулку, потому что через минуту раздается стук закрывшейся двери.

Хочу полежать еще немножко, собраться с мыслями, но снова проваливаюсь в сон.

В следующий раз меня будит уже Ру. Сначала сквозь сон чувствую, как начинает возиться, потом — как крохотные пальчики трогают мои щеки. Открываю глаза — и на мгновение замираю от того, что сын смотрит на меня абсолютно аггерскими глазами. Такими же голубыми и сосредоточенными, даже если это длится всего мгновение, а потом он начинает сладко зевать, переползает в сторонку, чтобы смешно усесться, как медвежонок, рядом с развалившимся в ногах псом. Гарм заботливо пару раз «умывает» его языком — Ромка пищит от восторга, и снова заваливается на спину. Я приподнимаюсь на локтях, протягиваю руки и когда он проваливается в обнимашки, кое-как пытаюсь привести в порядок торчащие во все стороны белоснежные пряди. Это бессмысленно, потому что справиться с ними может только расческа, но мне нравится шевелить их пальцами, вспоминая и сравнивая с такими же, чуть темнее и немного жестче, которые я больше никогда не буду трогать.

— Мама, — голос у Ру еще немного сонный, взгляд, которым осматривает новое место, скорее заинтересованный, чем настороженный. — Мы здесь теперь будем?

Я никогда не врала своему сыну и не собираюсь этого делать, так что вместо ответа сгребаю его в охапку и тащу в ванну, на ходу щекоча, пока не начинает заливаться смехом.

Гарм идет за нами — без суеты и преданно тычась носом мне в колено. Он, судя по виду, чувствует себя как дома — ему здесь хорошо, просторно и он явно доволен тем, что Вожак вернулся. А я даже предателем его обозвать не могу, потому что прекрасно знаю, как он скучал. Только шепотом ворчу, что мог хотя бы для вида не сдавать наши позиции без боя.

Ванная у Аггера, конечно, максимально не похожа на мою. Здесь просто торжество минимализма и брутальности. Как в тех мемах из тредса — на полке только шампунь, гель для душа и бритвенные принадлежности. Но места так много, что на мгновение теряю ориентиры и начинаю «примерять» сюда все свои баночки, тюбики и средства ухода… хорошо, что Ромка начинает возиться на руках, чтобы напомнить о своей самостоятельности и я быстро прихожу в себя.

Мы же здесь максимум на день или два.

Только так.

Или…?

Я стараюсь не думать о том, что будет, если он не сможет найти мои и Ромкины документы, потому что на этот случай у меня полный абсолютный ноль идей, и такой сценарий пугает больше всего. Я даже из страны выехать не смогу, боже.

Ромка хватается за края раковины, пытаясь подтянуться, но достает до нее только краем носа. Дома у меня для него есть специальная маленькая табуретка, чтобы он мог самостоятельно умываться и чистить зубы, а здесь приходится попросить его потерпеть.

Зубных щеток только одна — я улыбаюсь, и тут же мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Он имеет полное право завести себе кого-то, меня это вообще не волнует.

Ни капельки.

Вообще. Неа, совсем-совсем.

Открываю ящик, надеясь найти хотя бы одну запасную щетку — у меня дома их всегда несколько, для меня и для Ромки. У Аггера тоже есть, прям штук десять и несколько запечатанных тюбиков зубной пасты — выбирай, какую хочешь. Щетки взрослые и жесткие, но Ромке даже нравится — он впервые чистит зубы чем-то таким же большим, как и я. Задирает нос и сосредоточенно старательно вычищает зубки.

Огромной лейки тропического душа сначала пугается, но потом начинает играть и пытается ловить струи ладошками. Для него все происходящее, слава богу — это одно большое приключение, наполненное ворохом новых впечатлений.

Оставив сына под присмотром Гарма, быстро, за минуту или около того, принимаю душ сама. Натягиваю на себя аггеровскую футболку — взяла ее из гардеробной, абсолютно чистую и ни разу не ношенную, проспала в ней всю ночь, но она все равно оглушительно сильно им пахнет. До головокружения. В ней я снова чувствую себя Санни Захаровой.

Когда выбираюсь из душа и Ромка начинает требовать есть, на секунду заглядываю в спальню, чтобы забрать телефон. Корпус как будто до сих пор теплый от его ладони.

На экране — входящее сообщение от абонента… D_7.62.

Его старый ник из наших горячих переписок, когда я еще была капризной мажоркой, а он притворялся моим телохранителем, сейчас больше похож на код к другой реальности. Просроченный.

«Побудьте сегодня дома. Выходить не нужно. Мои люди внизу. Я решаю вопрос».

Ни «привет», ни «как выспались». Сухо. Четко. По-аггеровски.

Он решает вопрос. Раскручивает ниточку, которая привела к пропаже моих документов? Возможно, решает вопрос грубо? Чтобы он больше не возникал на повестке дня?

Это максимально странно, но представляя себе что-то такое, испытываю странную смесь облегчения и злости: с одной стороны я не хочу быть от него зависимой, с другой — как я смогу защитить Ромку здесь, фактически теперь уже в чужой стране, без документов и четкого понимания, кто и зачем их украл?

При свете дня лофт Аггера выглядит еще более внушительным: огромные панорамные окна во всю стену, через которые открывается вид на залитую майским солнцем столицу. Минимум мебели, максимум пространства. Никакого декора, все выглядит максимально неуютно, не обжито, словно квартиру подготовили к продаже. Я снова запрещаю себе думать о том, что женщиной здесь и не пахнет.

Это не мое дело, мне плевать.

На фоне этого бело-серо-черного аскетизма, огромное розовое пятно на мраморной столешнице выглядит максимально чужеродно. Это пионы — большой, сумасшедше ароматный букет, как мне кажется — очень похожий на тот, который так безжалостно валялся на полу в «Скайлайне».

Я спускаю Ромку на пол, даю ему совершить маленькое путешествие под присмотром Гарма, пока подхожу ближе и замечаю лежащую рядом с вазой темно-серую пластиковую карту — без записки и каких-либо инструкций. Секунду помедлив, снимаю ее на телефон и отправляю ему вместе с едким:

«Это взятка за хорошее поведение?»

Ответ приходит почти сразу, заставляя мое сердце дернуться от эмоций, которых я не испытывала уже очень давно. И которые сейчас стараюсь аврально закопать обратно.

D_7.62: Это карта. На ней деньги. Закажи все, что нужно тебе и малому. Доставку принесет охрана.

Я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, снова лезет странное облегчение — только пожив три с половиной года сама, без намека на поддержку, я начала в полной мере осознавать все счастье простой фразы: «Не реви — я все решу». С другой — если бы «все» решалось быстро, то он явно не предлагал бы мне эти щедроты в длительной перспективе.

Я: Все, что нужно, я привезла с собой. Может скажешь, что происходит?

На этот раз он не читает сразу, и я, воспользовавшись паузой, переключаюсь на кухню.

Готовить ничего не нужно — на это красноречиво намекают пакеты из ресторана и из доставки. Аггер позаботился обо всем. Для Гарма — увесистый сверток с сырым мясом, которое пес начинает поглощать с таким энтузиазмом, словно его не кормили неделю. Для Ромки — контейнеры с чем-то явно ПП-шным: паровая индюшиная котлета, овощное пюре, фруктовая нарезка, сок и даже овсяное печенье, которое я только чудом успеваю спрятать, потому что в таких вещах всегда есть риск нарваться на кунжут в составе. Для меня — стейк форели, салат, сок. От ароматов еды сводит желудок — только сейчас понимаю, что реально сильно проголодалась: вчера, когда Аггер уехал, я покормила Ру тем, что нашла у него в холодильнике — сделала воздушный омлет с тунцом и гренки, но в себя так и не смогла затолкать ни кусочка. Сейчас мы с Ромкой набрасываемся на вкуснятину, едва она оказывается на тарелках.

Детских ложек и вилок у Аггера, разумеется, тоже нет, так что приходится следить, чтобы Ру не поранился взрослой — кормиться из моих рук он наотрез отказывается.

— А тот большой… дя-дя еще придет? — спрашивает Ромка, прожевав очередной кусочек индейки.

— Придет — это его дом, — объясняю ему, а вот себе объяснить, почему меня так режет это безликое «дядя» — не могу.

— Он наш длуг?

— Друг, Ру, — поправляю его маленькие ошибочки, но на самом деле просто тяну время.

Я не знаю, что ему сказать.

Врать, что друг? Ничерта он нам не друг!

Сказать, что он просто «дя-дя»? Вспоминаю, как Аггер держал Ромку на руках — и… ну, блин, да какой он ему «дядя»? Ну глупости же.

Сказать, что папа? А зачем? Чтобы… что?

А Аггер вообще хочет, чтобы мальчик, о существовании которого он узнал сутки назад, называл его папой? Ему оно надо?

Такие вещи, как минимум, нужно решать вдвоем.

Поэтому я, используя весь арсенал проверенных временем способов, переключаю его внимание на разговоры о том, понравилась ли ему машина — и Ру сразу заходится восторгом, начиная жужжать, повторяя звук мотора.

Входящее сообщение от Аггера приходит, когда мы разделываемся с едой, и я загружаю тарелки в посудомойку.

D_7.62: Я бы не хотел говорить об этом по телефону.

Очень ожидаемо.

D_7.62: Просто купи все необходимое, Санни.

Понятно, что ничего конкретного я из него не вытяну, но мне все больше кажется, что начинают сбываться самые поганые прогнозы насчет моего потерянного паспорта.

Кусая губы, смотрю на его сообщения на экране.

В моменте, конечно, хочется напихать ему, выражаясь модным сленгом, полную панамку. Припомнить все на свете, выпятить гордый нос и сказать, чтобы катился нахуй — вот прям так. Без купюр. Но умная девочка внутри моей головы говорит, что гордость — это прекрасно, но Ромке банально нужна нормальная зубная щетка и пижама, а мне — хотя бы какой-то домашний костюм. Не могу же я и дальше расхаживать по дому в трусах и его футболке.

Я: Какой лимит?

Это не вопрос чтобы понять, это просто злая шпилька.

Он шикарно живет — одна тачка чего стоит. Вряд ли даже набег на ЦУМ пробьет брешь в его финансовом состоянии. Но сейчас ирония — моя единственная защита, даже если она дает осечки.

D_7.62: Я же сказал — заказывай все, что вам нужно.

Я: Отлично, как раз хотела приобрести небольшой остров в Тихом океане.

D_7.62: Можешь купить океан, только из дома сегодня ни ногой — с Гармом погуляет охрана.

Я так подвисаю над фразой «из дома», что только в последний момент успеваю одернуть палец с иконки отправки сообщения: «Когда ты будешь?»

Мне все равно, мне вообще плевать! Пусть хоть вообще не приходит, пока не откопает мой паспорт и…

Делаю глубокий вдох, стираю идиотский вопрос и вместо него пишу другой:

Я: Могу я взять твой планшет или ноутбук? Обещаю не заглядывать в галерею и личное.

Я: Терпеть не могу шопинг с телефона.

Я почти уверена, что не разрешит или просто не ответит, но Аггер присылает «Да» и пароли. И вдогонку — адрес для доставки.

Планшет я нахожу на столике в глубине квартиры — после моего уютного, но небольшого дома, столько свободного пространства ощущаются почти болезненно. Включаю Ромке мультики по телеку — игрушек нет — и на минуту подвисаю, вспоминая, где можно заказать все и сразу.

В обед охрана действительно забирает пса на прогулку, а мы с Ру получаем еще один пакет с доставкой.

Вечером приезжает часть заказа — в основном вещи и мелочи из офлайн-магазинов неподалеку. Сразу переодеваю Ромку в комбинезон, распечатываю ему зубную щетку. Кое-какие гигиенические принадлежности, скрепя сердцем, оставляю на полке в ванной — на фоне типовых мужских тюбиков мои разноцветные баночки похожи на молчаливое издевательство.

А вот с размером домашнего костюма для себя пролетаю — то, что должно было сидеть обычно, оказалось в облипку. Пытаюсь так и так дергать футболку, но она все равно открывает полоску живота и слишком плотно обтягивает грудь. Без лифчика, потому что ходить в нем по дому я, честно говоря, терпеть не могу. После родов и пяти месяцев грудного вскармливания чуда не произошло и грудь больше не стала, но есть и хорошие новости — ее форма чудом не изменилась.

Я кручусь перед зеркалом, разглядывая вид в шортах сзади и небольшие растяжки сбоку на бедрах. Пожимаю плечами — ну что поделать, это тело выносило ребенка и…

Закончить мысль не успеваю, потому что сначала с места срывается Гарм, а потом раздается щелчок открывшейся двери. Ромка успевает побежать впереди меня — он страшно любопытный, а поймать его, когда она такой шустрый, просто нереально. Остается просто идти за всей этой компанией и мысленно уговаривать себя, что ничего особенного не происходит и это совсем не похоже на то, будто мы встречаем с работы нашего главного человека.

Но я все равно застываю примерно на полпути, потому что оказываюсь совершенно не готова к тому, что Аггер пойдет мне навстречу, держа в одной руке Ромку, а в другой — огромную коробку. Судя по картинам — внутри какая-то огромная монструозная машинка. На радиоуправлении.

— Мама, машина! — восторженно пищит Ру и хлопает в ладоши. — Больсая!

И снова издает тот самый звук моторчика, который пытался повторить в аггеровском «ровере».

У меня на руках он так не гарцует.

А у него — даже об этом не задумывается.

Я знаю, что должна реагировать спокойнее, но почему-то не получается. Наверное, всему виной не до конца выветрившиеся переживания вчерашнего дня, но… сердце на минутку забывает как сокращаться.

Перестает гонять кровь по телу.

Лишает мою единственную мозговую извилину кислорода, потому что ни единой другой мысли кроме тех, что там образовались мгновение назад, там нет.

Я не знаю, как можно описать Аггера сейчас. Классно? Шикарно?

Запредельно — единственное, что хоть как-то описывает то, по чему жадно шарит мой голодный взгляд. Подвисаю на движении мышц на мощных ногах, под тканью классических черных брюк, которые сидят на нем просто идеально. Кто же так тебя обшивает, Доберман, что подогнано настолько скрупулезно? Представляю, как по нему скользят чужие женские руки, прикладывая сантиметровую ленту, трогают, трогают…

Нужно перестать так откровенно на него пялиться, но, кажется, проще отрастить жабры и научиться дышать водой, чем перевести дух и отвернуться.

Ему очень идет… вот так. Вроде бы ничего такого, в чем я не видела его раньше, в другой жизни, и даже немножко — уже в этой, но…

Тупо, как корова, переступаю с ноги на ногу, чтобы хоть немного разогнать хлынувшую совсем к другим местам кровь. Настолько от этого отвыкла, что сейчас ощущается, как будто впервые. А может вот так — и правда впервые?

Пытаюсь переключить внимание то на Ромку, который сидит у него на руке, как будто делает это с рождения, то на коробку, то на стену за плечом. Не получается — взгляд все равно тянется разглядывать белую рубашку, обтягивающую мощную широкую грудь, заставляя невольно вспомнить шрамы — старые и новые — которые видела утром. На предплечья, оголенные закатаными рукавами, татуировки, резко контрастирующие с белоснежным хлопком.

Он и раньше был охуеным, но, возможно, раньше я смотрела на все это как-то иначе?

Вспоминаю, как называла его «старым» — и кровь все-таки отливает от низа живота, правда, только для того чтобы ударить в щеки с такой силой, что во рту становится сухо.

— Мама, высоко! — восторженно пищит Ромка, и даже задирает ручки к потолку, вытягиваясь еще больше.

А Аггер держит его так уверенно, что у меня язык не поворачивается попросить быть осторожнее. Защитные рефлексы упрямо молчат.

— Очень много впечатлений, — не знаю зачем, говорю себе под нос. Возможно — не только про Ромкины эмоции. — Ночка будет веселая.

Аггер останавливается в паре шагов от меня. Голубой взгляд медленно проходится по моему «наряду». Инстинктивно дергаю край футболки, хоть это и бесполезно. Он смотрит всего пару секунд — но как будто прицельно именно туда, где жжется больше всего. Я все-таки не отвожу взгляд. Даже упрямо дергаю подбородок вверх — что не так?

Где-то подсознательно жду комментариев по поводу вида, в духе: «Я же дал тебе все деньги мира — а ты вырядилась, как Лолита», но он, конечно, слишком породистый для дешевых замечаний.

— Привет, — его голос звучит низко, отдаваясь вибрацией где-то у меня между лопатками.

— Привет, — подавляю дрожь в горле.

Глотаю сотню других слов, которые говорить не хочу.

Напоминаю, что передо мной не просто Ромкин отец, а человек, из-за которого мы с кенгуренком еле выживали первый год его жизни. Что из-за него моя жизнь превратилась в ад. А потом вспоминаю три новых шрама — и почему-то думаю, что после такого я бы точно не смогла ходить. А он все так же почти бесшумно передвигается и даже ни разу не поморщился.

Находить логические связи во всей этой мешанине становится все сложнее.

Нужно поскорее вернуться домой, выдохнуть и с головой окунуться в свою старую жизнь. Может, там у меня никогда так сильно не билось сердце, но зато его и не рвали на куски бесконечные противоречия.

— Я привез ужин, голодные? — На секунду кажется, что ему тяжело удерживать взгляд на уровне моих глаз, но подтверждений своей теории я не вижу — он чертовски хорошо умеет держать вот это непроницаемое выражение лица.

— Голодные, — соглашаюсь — и снова краснею, потому что мой голод не только про то, что ворочается в желудке.

Аггер ставит Ромку на пол и кивает на огромную коробку, которую держал во второй руке.

— Это тебе. Распакуем после еды?

— Хочу сейчас! — Ру подпрыгивает на месте, вцепившись в картон.

Я всегда давала ему все, что могла, и больше, чем могла. Вещи, игрушки, фрукты, поездки к морю, может, и не на самые дорогие курорты, но он был счастлив. Но разве можно удивляться, что сейчас он готов до потолка прыгать, лишь бы поскорее достать новую игрушку?

— Нужно поесть, Ру, и помыть руки, — пытаюсь перехватить инициативу, Но Аггер уже присаживается перед ним на корточки, смотрит, чуть склонив голову — точно так же, как сын смотрит на него.

— Мама права. Настоящие гонщики всегда едят и моют руки перед заездом.

Ромка несколько секунд хмурится, а потом сам протягивает ему ладонь — ладно, пойдем мыть руки.

Аггеру приходится страшно сутулиться, чтобы идти с ним рядом, держа за руку. Это наверняка очень неудобно, но он уверенно держит в своей татуированной ладони маленькую пухлую ладошку.

Я выжидаю, пока уходят в ванну и, хоть это и ужасно глупо, крадусь следом на цыпочках.

Ромка заваливает его бесконечными «почему» — почему он такой большой, почему у него вот это (наверное, про татуировки), больно или не больно, делится историями, как падал сам и как не плакал. Аггер отвечает спокойно и терпеливо, без сюсюканья, которое я сама терпеть не могу. Разговаривает, как с мужчиной — с уважением.

Гарм тычется носом мне в ладонь, смотрит так… что я закатываю глаза и отпускаю его к мужчинам. Он моментально несется в ванну.

На мгновение начинаю чувствовать себя лишним элементом в этой идиллии.

Перемалываю эту мысль медленно, и со скрипом и возвращаюсь в гостиную.

На двух больших пакетах — название японского ресторана.

Механически достаю контейнеры — еще горячие — и снова внутри ворочается тепло от того, что он обо всем на свете как будто успевает подумать. Для Ромки — нежное паровое филе рыбы, уверена, что без единой косточки, и салат. Гарму — новый сверток с мясом. А для нас — морепродукты, ролы с опаленным лососем в облаке ароматного острого имбиря. Я придирчиво разглядываю каждое блюдо — на всякий случай, чтобы там не было кунжута.

И замечаю на дне пакета еще кое-что.

Баночки с этикетками из «Сладких льдов» — страчателла и черника с дорблю.

Я упираюсь ладонями в столешницу, глубокого вздыхаю — кажется, маленькая футболка сейчас просто разойдется по швам.

Нужно как-то переварить все это, но я не успеваю, потому что все трое возвращаются из ванной — Ромка с трудом проходит мимо коробки с машинкой, но дает мне взять себя на руки.

Аггер занимает место напротив. Он не переоделся и мне то и дело хочется закричать, чтобы застегнул пуговицы на рубашке до самого горла. Хотя, это не поможет, потому что даже его медленно двигающийся под кожей кадык выглядит слишком сексуально.

Мы едим в странном натянутом молчании, прерываемом только восторженным лепетом Ромки, который требует свой комплект палочек, чтобы есть подражая нам. Аггер показывает, как их надо держать, у Ру не получается, но он пробует еще и еще, пока я украдкой вкладываю ему в рот ломтики рыбы и кусочки огурцов.

— А масина большая?

— Машина, Ру, — поправляю. Стараюсь не смотреть, как Аггер слегка прикусывает нижнюю губу, пряча улыбку.

— Да, с полным приводом. Проедет по любому бездорожью. Даже через Гарма переберется.

Мой взгляд мечется от светлых волос Ромки к таким же, чуть более жестким волосам Аггера. К одинаковым жестам, одинаковым наклонам головы, когда прислушиваются друг к другу. Это причиняет боль на уровне ревности — кажется очень несправедливо, что Аггер так быстро просачивается под кожу моему кенгуренку. А с другой стороны — мне пугающе спокойно. Не нужно оглядываться, не нужно проверять замки, прислушиваться к шагам. Можно просто расслабиться и есть офигенно вкусные ролы, и слушать, как Ромка рассказывает, что дома у него есть машинка — такая больша-а-а-ая — и она возит песок, и даже жуков.

После ужина они перемещаются на пол, пока я загружаю тарелки в посудомойку, краем глаза сама с нетерпением разглядывая, как Аггер вскрывает коробку.

— О-о-о-о-о! — выдыхает Ромка. Складывает ручки на груди — это жест величайшего восторга. Подаренная Зарубиным железная дорога и близко не произвела на него такого же впечатления.

Внутри — огромный монстр-трак на радиоуправлении. Черный, с яркими зелеными вставками и огромными шипованными колесами.

Не могу заставить себя не смотреть, как длинные татуированные пальцы, которые с одинаковой смертоносностью держат оружие и ломают кости, на удивление ювелирно вставляют батарейки в пульт.

Ромка тут же перебирается к нему на колени, они вместе что-то изучают.

И вид двух склоненных впритык, совершенно почти одинаковых голов, разрывает мне сердце.

Господи, пусть Аггер скажет, что вопрос с моими документами решен и мы можем уехать. Пожалуйста, боже, разве я так много прошу?

Машинка начинает первое движение — Ру заливисто хохочет, Гарм слегка пятится и даже пару раз гавкает, хотя обычно в помещении никогда себе такого не позволяет.

Аггер улыбается так широко, как никогда не улыбался даже мне.

Стены неуютной квартиры наполняются шумом: жужжанием моторчика, детским смехом, активным цокотом собачьих лап по полу.

Я должна отвернуться и не смотреть. Может быть, воспользоваться ситуацией и поваляться в расслабляющей горячей ванной, но я не могу не смотреть, с каким терпением Аггер подстраховывает Ру, когда сын направляет машинку прямо в диван, как спокойно объясняет, что «назад — это вот так».

Настолько теряю бдительность, что далеко не сразу чувствую, что он тоже на меня смотрит. Что в голубых глазах нет ни льда, ни холода, хотя в памяти они почему-то остались такими, как были в тот день у «человека в черном». Сейчас на меня смотрит океан перед штормом, с вопросом: «Ну что, Санни? Все еще хочешь бежать?»

Демонстративно поворачиваюсь спиной, одергиваю проклятую футболку и бросаю взгляд на часы. Начало одиннадцатого — Ру обычно в это время уже в кровати, я читаю ему книжку или выдумываю сказку на ходу. Но сейчас у него так много впечатлений, что оторвать его от новых игрушек — машинки и Аггера — будет очень неправильно.

— Справишься без… меня? — Я не сразу понимаю, что говорю это вслух, и вопрос кажется таким тихим, что наполовину теряется в шлепках моих босых пяток по дорогому напольному покрытию. — Хочу поваляться в ванной — когда еще такое счастье обломится.

— Справлюсь, — улыбается, но мне — только губами, пока взгляд, как будто на секунду, приклеивается к полоске живота между шортами и футболкой и ногам.

Надеюсь, мои растяжки — хоть они и не бросаются в глаза — произвели на него неизгладимое впечатление. Должен же хоть кто-то из нас двоих иметь железобетонный аргумент держаться подальше.

Меня новые шрамы моего Добермана совсем не отталкивают — вот же гадство, а?