Глава десятая: Аггер
Ночная столица за стеклом внедорожника превращается в размытые полосы света. Я стараюсь не нарушать правила без причины, но сегодня дергает на каждом светофоре — пару раз промахиваюсь, матерю себя — и снова пролетаю.
Пытаюсь сбежать от оглушительного осознания, которое сегодня на меня свалилось. И пальцам впервые не нравится ощущать приятную кожаную оплетку руля, потому что буквально совсем недавно они держали что-то гораздо более ценное.
Сына.
Блядь.
В салоне «Ровера» мертвая тишина, а в моей голове воет шторм.
Я оставил их у себя — завел, убедился, что Санни не собирается сбегать — и, сука, сбежал сам. Прикрылся необходимостью «решить вопрос с собакой и вещами», хотя на самом деле просто не мог больше находиться в одном пространстве с ней. С ним обоими.
Потому что дурные самцовые рефлексы начали отчаянно требовать — схватить, спрятать, присвоить. Точка. Разбираться — потом. Кусаться и царапаться — тоже. Без этого у нас с ней, видимо, ничего и никак не сложится.
Если вообще сложится.
В башку настойчиво лезут сигналы тела Соски — как она вздрагивала от каждого моего движения, как сразу же схватила на руки Рому и прижала так, будто я озвучил какое-то очень ебучее намерение на его счет.
Она меня ненавидит — у меня было несколько недель, чтобы кое-как свыкнуться с этой мыслью.
Но то, что она меня боится — это просто какой-то пиздец.
Где-то в глубине души понимаю, что у Санни для этого есть все основания — я же, типа, пристрелил ее отца в ее же доме и пустил по миру ее саму, но… блядь…
Чтобы как-то успокоится, занимаю башку занятной математикой.
На том фото в ее телефоне — День рождения. Три свечки. Санни сказала, что это было пару дней назад. Начинаю считать. Цифры выстраиваются в колонки с пугающей четкостью.
В том, что Ромка мой — ноль сомнений. Никаких, нахуй, сомнений. Ни единой.
Просто, получается…
Я резко выдыхаю, забиваю болт на «зеленый» на светофоре и даю себе передышку, роняя лоб на скрещенные на руле руки. В Ригу Санни вышвырнули уже когда внутри нее билось крошечное сердце моего ребенка. А я просто… ну, типа, пытался не сдохнуть. Хотя должен был быть рядом.
Рядом, блядь! А не на этой ебучей войне за порты, ящики и тонны бабла.
В глотке сухо и дерет.
Сглотнуть не получается.
Хочется выть.
Но я сцепляю зубы и рулю по заданному маршруту.
Апартаменты, которые снимает Санни, находятся в новостройке — закрытая территория, консьерж, камеры. Мои люди уже здесь — «зашли» через черный ход, не поднимая шума. На всякий случай, если те, кто стоит за пропажей ее вещей и доков, решат действовать быстро.
Прежде чем зайти в подъезд, делаю паузу, почему-то хочется вдохнуть ночной воздух, все еще пахнущий каштанами, но теперь еще и грозой.
Ромка боится, когда гром и молния? Спит с ночником или он маленький, но уже очень храбрый?
Вспоминаю, как отважно подставлял свою ногу вместе ее — и… просто пиздец.
Запихать эмоции в ящик с надписью «На потом» становится все сложнее и сложнее.
— Александр Дмитриевич, — старший группы встречает меня у лифта. — В квартире никого. Замки не тронуты.
В квартиру они не зашли, потому что насчет пса я предупредил.
Как и о том, что первым туда зайду я.
Лифт неторопливо поднимает меня на двенадцатый. Подхожу к двери с нужным номером — из-за нее не доносится ни звука, но кожей чувствую за ней сторожа, которого однажды еле живого на руках нес в больницу, которому менял повязки, которого дрессировал и учил убивать любого, кто попытается ее обидеть.
Вставляю ключ (дубликат, который отдала няня Ромы) — и дверь мягко подается внутрь.
В прихожей темно. И тихо. Ровно до того момента, пока из глубины коридора не раздается низкий, вибрирующий рык.
Не лай, но достаточно сухое и четкое предупреждение, обещающее смерть любому, кто сделает лишний шаг.
Я замираю. Глаза постепенно привыкают к полумраку. Из тени гостиной медленно выплывает силуэт. Огромный черный пес, мощные челюсти, стоячие уши. В лунном свете, падающем из окна, шерсть отливает антрацитом.
И розовый, блядь, ошейник с подвеской в виде сердечка. Тоже розового.
Уголки моих губ, несмотря на опасность, дергаются вверх.
Соска, ты такая… одна на свете, знаешь?
Гарм.
Доберман припадает к полу, готовясь к прыжку, следя буквально за каждым моим движением янтарным огнем в глазах. Он не узнает меня сразу, три года — большой срок. И запах от меня ему наверняка незнаком.
— Гарм, — зову. Негромко. Тем самым тоном, который использовал только для него. — Platz [команда «лежать» на немецком].
Рык не прекращается, но пес замирает и наклоняет голову набок, принюхиваясь.
В его горле все еще клокочет ярость, но теперь в ней появляется нотка сомнения.
Медленно опускаюсь на одно колено. Без резких движений. Руки не тяну — просто жду.
— Свои, парень. Свои. Помнишь?
Подаюсь вперед, совсем немного, даю почувствовать свой запах, показываю шею в расстегнутом воротнике рубашки.
Гарм делает шаг вперед. Еще один.
Он стал роскошным здоровенным кобелем — реально я таких ни разу не видел.
— В Риге явно не голодал, да? — разглядываю его морду, пытаясь найти следы старых шрамов, но они тоже почти невидны под роскошной блестящей шерстью. — Хозяйка тебя залюбила? Она умеет.
Доберман подходит вплотную. С сомнением и недоверием тычет мне в ладонь влажный шершавый нос.
Несколько секунд тишины и бездействия тянутся бесконечно долго.
— Ты меня тоже ненавидишь, м?
Вместо ответа рык сменяет тихий, жалобный скулеж.
— Привет, брат, — уже без колебаний треплю его по голове.
Гарм тычется лбом мне в грудь, едва не сбивая с ног, и скулит громче, требуя больше ласки.
Запускаю пальцы в жесткую, знакомую шерсть. В горле снова ком.
Сижу так несколько минут, прижимая к себе пса. Гарм дрожит всем телом, преданно лижет руки и лицо, и не отходит ни на шаг.
Первое живое существо за эти три — уже почти четыре? — года, которое просто так отдает мне тепло и привязанность.
— Ты молодец, — шепчу ему на ухо, совершенно не сопротивляясь проявлению собачьей любви и преданности. — Ты ее сберег. Спасибо.
После этой короткой передышки все-таки поднимаюсь — Гарм идет за мной, шаг в шаг.
Квартира для краткосрочной аренды самая типичная — дорого, безлико, холодно. Но за те неполные сутки, что Санни здесь была, она успела «наследить».
В гостиной на полу возле дивана валяется маленькая красная машинка — догадаться чья, конечно, совсем не сложно. Поднимаю ее — пластик почему-то до сих пор ощущается теплым, как будто Ромка только-только ее бросил. Инстинктивно сую в карман брюк.
Воздух здесь пропитан ненавязчивым запахом, который обычно остается после клининга, но сквозь него явно пробивается аромат ванильного пломбира, преследующий меня все эти годы.
Захожу в спальню. На кровати — брошенный детский комбинезон. На тумбочке — стакан с недопитым соком. Маленькие кроссовки у кровати.
Все настоящее и живое. И совершенно несовместимо со мной.
Чувствую себя грабителем. Чужаком, вломившимся в чужой храм.
В их жизнь, которая, конечно, гораздо больше, теплее и ярче, чем этот мазок в чужом доме.
Представляю, как она просыпается — не в этой кровати, но в какой-то похожей.
Как обнимает сына. Или как читает ему перед сном. Или у них все как-то иначе?
Как варит ему кашу, а Ромка, возможно, лупит по ней ложкой и разбрызгивает во все стороны? Или все, что ни дай — ест послушно и с удовольствием? Мать рассказывала, что я был таким — ноль капризов, дурной аппетит и шило в одном месте.
Ты построила свой маленький уютный мир, Соска, прекрасный в свой простоте.
Без меня. И тебе… норм, да?
«А почему бы и нет, Аггер?» — спрашиваю сам себя, но ответ зажимаю, потому что он мне нихуя не нравится.
В гардеробной почти нет ее вещей — только пара выглаженных блузок, брюки и простое черное платье. Пробегаюсь костяшками по струящемуся шелку, на секунду сжимаю ткань в кулаке — и отступаю.
План «на сейчас» пока что простой — мои люди копают дальше, я подключаю еще одного «товарища», чтобы не сильно палить свои планы перед Волковым, а параллельно за апартаментами устанавливается слежка на случай, если исполнители всего этого кордебалета все-таки решат наведаться в гости. Иначе я пока не понимаю, зачем все это. Волков? Он тоже в группе подозреваемых, хотя я в душе не ебу, зачем ему такие танцы с бубнами, и главное — какой результат он по итогу хочет получить? Рычаг давления на меня? Так я за них сам кого хочешь прогну и нагну, и похер, что у него на погонах пара больших звезд, а у меня даже звание отобрали.
Но думать все это нужно только холодной головой.
Пока у меня даже берегов всей картины нет, чтобы примерно понимать, от чего отталкиваться.
Гарм тычется мне в ладонь, заставляя «отмереть».
— Ну, что думаешь — будем кусаться или рвать, м? — чешу его за ухом, нарочно немного задевая ошейник и медальон. Замечаю на обратной стороне гравировку с его именем и указанием, что у пса есть чип. Санни о нем заботилась, даже когда перестала быть принцессой.
Гарм смотрит на меня внимательными желтыми глазами и как будто одобрительно облизывается. Во взгляде читаю отраженное свое: «Неа, будем рвать».
В коридоре мои люди тихо «наводят порядок» — камеры, прослушка, датчики движения. Сильно не наследят, но, конечно, если квартиру уже пасут — то мы себя спалили. Хотя признаков слежки парни не нашли. Я не хочу опрометчиво недооценивать врага, но и думать, что кашу заварил какой-то Джеймс Бонд-самоучка тоже не буду. Это в фильмах каждый школьник — по умолчанию крутой хакер, а реальности — все проёбываются.
— Няню пробивают, — отчитывается Макс. — Пока ничего необычного, выглядит прилично, найм был через агентство, там тоже порядок. Работает уже восемнадцать месяцев.
Это важное уточнение.
Опять же, при всем том, что голова Санни наверняка кому-то очень сильно понадобилась, она же не диктатор и не торговец оружием, чтобы внедрять к ней «спящего агента» на такой длительный срок. Что за инфу няня могла бы сливать своим нанимателям целых восемнадцать месяцев? Про подгузники, молочные зубы и режим питания? Но на всякий случай все равно прошу еще раз перепроверить.
На время, пока Санни и Ромка у меня, ее няню мои люди поселили в хорошую комфортную гостиницу, на другом конце города. За ней присматривают, ее жизни тоже ничего не угрожает. Просто перестраховка.
Дорога обратно занимает больше времени. Гарм сидит на заднем сиденье и внимательно следит за мелькающими картинками за окном, словно понимает, что везу его к «своим».
Лифт едет тоже медленно.
Переступаю порог и хоть визуально ничего не изменилось, но ощущается все равно иначе.
Раньше это было пустое дорогое пространство внутри стекла и бетона, а теперь здесь… маленькие кроссовки на подставке для обуви.
Гарм тут же рвется вперед, звонко цокая ногтями по наливному полу. Он не лает — просто ищет свою стаю.
Следую за ним.
В гостиной горит только одна лампа в углу. У меня реально мало мебели (ноль декора и финтифлюшек), так что большую часть пространства занимает огромный кожаный диван, специально под мои габариты. Когда я оставил тут Санни и Рому, времени особо объяснять, где и что, не было. Да и в принципе у меня же типичная квартира, почти в том же первозданном виде, в котором я ее взял. Поводырь, чтобы найти холодильник, ванну, гардероб и кровать, точно не нужен.
Но Санн и Ромка остались здесь.
Она спит, откинувшись на диванные подушки, в той же блузке и брюках. Ее лицо в полумраке кажется совсем юным, почти как в тот день, когда я впервые увидел ее в особняке Захарова, только, конечно, без тонны косметики и пахнет не дорогим алкоголем, а как мороженка. От слез у моей Соски слегка опухло лицо, щека немного растеклась по подушке, она тяжело вздыхает во сне, сопит — и крепче подтягивает к себе сына.
Ромка спит рядом, прижавшись к ней всем телом, и его щека точно так же, как будто синхронно, тоже «поплыла».
Гарм подходит к ним. Замирает у края дивана, обнюхивает макушку Ромки, лижет руку Санни и… просто ложится на пол рядом. Вытягивается во всю длину, положив голову на лапы, преграждая путь любому, кто захочет приблизиться к его стае.
Когда мне пересобирали бедро и я заново учился ходить, ощущения уходящей из-под ног земли надолго поселилось в моих костях. Фактически, только опираясь на него я учился понимать границы своих возможностей, чтобы каждый раз чуть-чуть двигаться, возвращая прежнюю функциональность. Сейчас мои ноги снова «ломаются». Приходится мешком осесть в кресло, чтобы заново, блядь, начать осознавать, что вот этот маленький человечек — мой трехлетний сын, и сегодня он впервые узнал мое имя. Но не знает, кто я. Или знает, но какую-то альтернативную правду? Ни за что на свете не поверю, что Санни бы стала втирать маленькому ребенку, что его биологический отец — убийца и тварь. Просто не верю и все. Но она же считала меня покойником — так что… в реальности моего сына я или геройски погибший летчик-испытатель (или любая другая вариация на тему), или просто серое пятно.
Меня ненадолго выключает. Не в сон, а в какое-то бесконечно падение в прошлое. В воспоминания. Я вот всю эту сопливую муть с рефлексией пиздец как не люблю, но сейчас меня в ней топит. Одним махом за все годы врозь. Когда выбрался из комы и Волков «нарисовал» картинку спокойно жизни Санни где-то там, где не было желающих причинить ей вред и где она счастлива и без меня, я как-то… ну, смирился, потому что тогда это казалось правильным. Мы пришли не в ванильный киношный финал, а в реальный, не такой прилизанный, но хотя бы для одного из нас — счастливый. Не копался, не перебирал, не пытался обмануть свой мозг головоломками «А куда бы мы по итогу пришли, если бы я вовремя рассказал, что я такое?».
Сейчас все это валится на голову бесконечным непонятным потоком.
Ромка всхлипывает во сне, моментально выдергивая меня из этой вязкой черноты, заставляя рефлексы отработать с максимальной остротой и точностью. Почти так же быстро срабатывают инстинкты Санни, хотя она как будто даже не просыпается — просто плотнее сжимает вокруг него руку и мажет губами по взъерошенной макушке, успокаивая. Она не очень удобно лежит, рука наверняка уже затекла — диван, хоть и большой, но им двоим тут неудобно.
Медленно поднимаюсь. Гарм приоткрывает глаз, ведет ухом, но не двигается.
Подхожу к дивану, еще секунду смотрю в ее спокойное лицо.
Впитываю каждую веснушку.
Как хорошо, что она их больше не прячет. Как хуево, что теперь их видят все.
Я все-таки ревнивый баран, мда.
— Санни… — Чтобы не напугать, говорю шепотом, и едва касаюсь плеча.
Но она все равно вздрагивает, словно от удара током. Глаза распахиваются мгновенно — огромные, непонимающие происходящего и неузнающие ничего вокруг. Рому прижимает к себе, как будто готова в любой момент перевернуться и принять на свои плечи всю опасность, даже если это будет стоить ей жизни.
Когда пытается вскочить, перехватываю ее за плечо и мягко прижимаю обратно к подушкам.
— Тихо. Это я.
В зеленые глаза медленно возвращается осознание, где она и кто — я.
Слегка хмурится, но голова снова расслабленно возвращается на подушку.
— Перейдите в спальню, — говорю тихо, чтобы не разбудить Рому. — Вам нужно выспаться.
Санни несколько секунд молчит, только тяжело дышит и поливает меня забористой мешаниной из боли, усталости и страха, что хочется в ответ вывалить на нее все, что клокочет во мне.
Но вместо этого я, на этот раз не дожидаясь ее согласия, наклоняюсь и просовываю руки под Ромку.
Внутри все взрывается к чертовой матери.
Он такой… легкий.
Такой маленький.
Сквозь одежду — теплый, мягкий. Когда беловолосая голова безвольно падает мне на плечо — просто… замираю.
Блядь.
У меня в руках — мой сын, и я держу его, словно неразорвавшийся снаряд, только в миллиард раз осторожнее. Пальцы сводит судорогой от страха повредить эти тонкие косточки.
Санни вскакивает с дивана, Гарм поднимается следом и как и раньше, не понимает, что происходит, потому что Вожак и Хозяйка снова разучились друг с другом разговаривать.
— Я просто отнесу его в кровать, — говорю в ответ на ее почти затравленный взгляд. Не обижаюсь, что рефлекторно ей хочется защитить от меня сына всеми доступными способами. Сейчас, когда первая паника сошла — она снова видит во мне мужика в черном, с винтовкой над трупом ее отца. Ее рефлексы совершенно логично идентифицируют меня как «опасность». — Иди вперед.
Она подчиняется, но все равно идет так, словно это дорога на эшафот. Бросаю взгляд на ее до сих пор перебинтованные мной пятки. Ничего критичного там не было, но надо проверить еще раз.
В моей спальне так же аскетично, как и в остальной квартире — темно, неуютно и прохладно. Осторожно опускаю Ромку на простыни, он что-то бормочет во сне, переворачивается на бок и подтягивает колени к животу. Гарм заходит следом. Даже не спрашивает разрешения — просто запрыгивает на кровать и ложится у него в ногах, положив голову на лапы. Охрана уровня «Бог». На секунду даже кажется, что и меня нахер загрызет, если сначала разрешения не спрошу.
— Поспи, Санни. Завтра будем разговаривать.
— О чем?
— О том, что делать дальше.
— Мы здесь не останемся, Аггер, а о чем нам еще разговаривать, я не знаю.
С десяток слов — а так лихо меня по роже закрытой дверью огрела, что реально в башке на мгновение темнеет.
Да будем мы разговаривать, Соска, придется. А сейчас спи уже, ради бога.
Иду на кухню.
Мог бы — наверное бы, набухался, но не практикую и не люблю.
Эмоций внутри так много, что начинают плавиться внутренности.
Достаю из холодильника бутылку с минералкой и жадно пью, чтобы обжигающий горло холод заодно остудил шквал внутри. Нихрена не помогает.
Курю, пытаюсь сфокусироваться на тлеющем кончике сигареты. Бросить же собирался, ну? Бросишь тут.
Тихие звуки шлепающих по полу босых пяток заставляют сначала напрячься плечи, а потом медленно оглянуться.
Санни идет к холодильнику — в одной моей футболке, с волосами, закрученными на макушке в смешной лохматый узел. Она после душа, потому что ноги разбинтованы, а волосы выглядят слегка влажными.
Она такая хрупкая, что тянет выругаться вслух. Не верю, что эта спичка выносила целого здорового крепкого пацана.
И запрещаю своему взгляду гулять по ее ногам, а особенно — выше, где из-под края футболки выглядывает край белья.
На меня она как будто сначала даже не обращает внимания. Только когда чувствует мой взгляд, через плечо бросает, что пришла за водой.
— Ру всегда пьет ночью, — объясняет, доставая бутылку.
Ищет взглядом стаканы, но они слишком высоко — у меня же здесь холостяцкая берлога, все под мой рост.
Подхожу, чтобы подать ей стакан. Между нами снова трещит, как перед грозой.
Столько вопросов.
Столько, мать его, ебучих вопросов.
Столько «почему» и «как».
Хочу знать о том, как она прожила каждый день. Хочу знать, как справлялась. Хочу знать, кто был рядом, пока я валялся овощем в коме.
— Как ноги? — Взглядом показываю на ее пятки. — Покажешь?
— Все в порядке. Спасибо. Что с Сантой?
— Эту ночь проведет в гостинице, так безопаснее. С ней все в порядке.
Она кивает, медлит, прежде чем подойти ближе.
— Санни, я… — перехватываю ее запястье, когда пытается забрать стакан.
— Нет. — Она резко вскидывает руку, пресекая любые попытки заговорить. На меня не смотрит — отводит взгляд в сторону. — Я правда не понимаю, о чем нам разговаривать, но, допустим… не сегодня… нет.
Я рефлекторно разжимаю пальцы — она слишком резко одергивает руку и отступает сразу на приличное расстояние.
Если мы сейчас начнем говорить, то просто уничтожим друг друга. Пепел к пеплу.
— Ок, — соглашаюсь.
Думаю, что она сейчас сбежит, но нет. Стоит. Смотрит по сторонам, куда угодно — лишь бы не на меня. В конце концов, решает смотреть на свои занятые бутылкой и стаканом руки.
— Спасибо, что привез Гарма, — говорит уже тише. Сглатывает. — Он… по тебе скучал.
А ты?
— Я по нему тоже, — отзываюсь. Наблюдаю, как все-таки уходит, но дурные чувства опять чуть ли не впервые в жизни бегут впереди мозгов. Не могу отпустить ее просто так. — Дашь посмотреть эти три года Ромы?
И, кстати, почему ты называешь его «Ру»? Я без претензий — мне нравится, но… почему?
Она умненькая — сразу понимает, что имею ввиду, потому что даже не задумывается.
Не верю, что ничего не снимала. Ну хотя бы… я не знаю — как родился, первый зуб, как начал ползать? Что там еще обычно снимают? Без понятия. Внутри меня такой огромный голод до всего, что с ним связано, что хочется вообще все, любую мелочь. Каждую хлебную крошку.
Санни ничего не отвечает.
Уходит.
Я успеваю закурить вторую сигарету, когда снова слышу ее шаги.
На этот раз она с телефоном. Наверное, смотрю на него слишком жадно, раз так улыбается, словно собирается с его помощью учить меня командам «прыгать» и «танцевать».
Не спешит отдавать — просто смотрит.
Я слегка туплю — мне еще что-то сделать нужно? Сказать? Как-то иначе попросить?
— Только пообещай не смотреть моё домашнее порно-видео, — говорит с нескрываемой язвительностью.
А меня выносит — сначала далеко в прошлое, где она была вот такой же: слегка отбитой, слегка без тормозов. Такой, что ее хотелось держать в руках, как петарду, и гадать — рванет не рванет? Да и похуй, взрывайся, только в моих руках взрывайся.
Через секунду — откат.
Тяжелое осознание смысла слов.
До зубного скрежета тяжелое.
Другие мужчины. В ее постели. В ее жизни. Пока я…
— Это шутка, Аггер, — уже без яда, тихо оценивая мою реакцию, признается Санни. — Глупая шутка. Нет никаких домашних видео. Но постарайся не сильно копаться в моих личных фото, которые Ромки никак не касаются.
Я медленно, сквозь тупую боль, выдыхаю.
— Метко стреляешь, Соска, — кое-как заставляю себя улыбнуться.
— В тебя сложно промахнуться, Гестапо. — Вкладывает телефон мне в ладонь, но делает это с расстояния вытянутой руки, как будто хочет исключить даже случайный физический контакт между нами. А дальше, уже скороговоркой, на одном вдохе: — Пароль — День рождения твоего сына. Ты уже вычислил? И… пионы были очень красивые, спасибо. Спокойной ночи.
Прежде чем запустить таймер бомбы замедленного действия, подозрительно похожего на телефон Санни, делаю себе кофе, снова закуриваю. Давно уже так много за раз не затягивался, но сейчас — надо. Это не дым в легких, это — анестезия.
Сажусь за стол. Ввожу цифры. Со второго раза — угадываю. Разблокировано.
Открываю галерею и отматываю в самое начало. Телефон-то у нее новый, так что, логично…
Как она и просила — сильно никуда не лезу, но взглядом мажу по первым рядам фото: Гарм, снова Гарм, какие-то сохраненные цитаты из интернета. Списки чего-то.
Потом — ее первое селфи, в зеркале в старой потрескавшейся раме. Она в каком-то сером объемном свитере, лосинах, с высоким хвостом волос. Без косметики, с тенями под глазами, бледная и очень-очень маленькая. Живота еще не видно, но зато хорошо видно, что на заднем фоне какая-то облупленная краска на стенах. Дальше — еще пара фото, вид из окна на снежные сугробы. Еще дальше — она за столиком в кафе, Гарм лежит в ногах в позе «Не подходи — убью». Телефон стоит где-то сбоку, потому что на снимке Санни со стороны, за стоиком, что-то как будто энергично записывает в блокнот. Пытаюсь снова найти признаки беременности, но на ней снова какой-то безразмерный свитер, кажется, тот же самый, серый.
Дальше — почти месяц без фото вообще.
Потом — себяшка на диване, сверху вниз.
Я прикусываю уголок рта, потому что на этом фото на ней смешной плюшевый комбинезон с оленями, снова явно очень ей велик, но очертания маленького животика все равно угадываются. Она уже не заплаканная, но и без улыбки.
Дальше в ее арсенале появляется штатив, потому что фото и особенно видео со стороны становится больше. Я зависаю на одном, длиной почти в минуту, где она занимается йогой на коврике посреди маленькой гостиной. В лосинах и топе с длинными рукавами, который заканчивается под грудью.
Растягивается.
Говорит с животом, изредка трогая его так, словно у нее там сокровище. Просит «доберманчика» не пихаться. А мой палец скользит по контуру живота, пока на губах вспыхивает и застывает очень-очень запоздалое: «Осторожно, Соска, осторожнее, не споткнись, не упади…»
Она много себя снимает — в ванной, на прогулке с Гармом, когда учится и проходит какой-то курс шитья.
Уже ходит на работу в какое-то ателье несмотря на то, что живот на каждом новом видео становится все больше.
Она такая маленькая.
Хрупкая.
Беззащитная.
Я реально не представляю, как справилась сама, потому что мне даже сейчас хочется вломиться в спальню, прижать ее к себе и убедиться, что с ней все в порядке.
Параллельно подмечаю детали — она живет очень скромно. Такое чувство, что ее просто вышвырнули куда придется, в первую же бесхозную хибару. После роскошного особняка Захарова, она не просто выжила в этой дыре, но и попыталась, насколько возможно, придать ей нормальный вид.
Потом снова примерно месяц без фото.
Потом — селфи уже из больницы, где она в странном халате и с капельницей в руке.
Короткое видео — как ходит по большому залу, иногда останавливаясь, чтобы придержать поясницу. Не плачет, не кричит, только иногда вздыхает и морщится. Ничего ни у кого не просит, и пока по этому же залу ходит парочка других рожениц с мужьями и поддержкой, к моей Соске только изредка приходит медсестра.
Эмоций так много, что приходится отложить телефон и глотнуть кофе.
Закрыть глаза, переварить.
Осознать, что она была там… совсем одна.
Состояние, которое я начинаю испытывать, ближе всего к болевому шоку, помноженному на бесконечность. Неважно, сколько раз в меня влетали пули и осколки, сколько раз меня вытаскивали с того света — сейчас боль сильнее.
Потому что. Меня. Там. Не было.
Потому что женщина не должна проходить через это одна.
Потому что с нее нужно было пылинки сдувать, держать за руку, я не знаю что еще — но чтобы только ее редкий взгляд в камеру не выглядел так, словно она идет по канату над пропастью без страховки и шеста.
От количества выкуренного мозги уже слегка подзатянуло.
Боль никуда не делась, но стала как после сильного обезбола — терпимой.
Иду дальше, уже примерно понимая, что меня ждет.
На следующих фото и видео — их очень много — крошечный темно-розовый человечек в голубом комбинезоне и с шапкой как у буратино, но с длинной кисточкой.
Она называет его «Ромка», хотя иногда очень серьезно, а иногда — устало — «Роман Александрович».
Мой сын родился три сто и пятьдесят два сантиметра.
Мой привыкший все рассчитывать мозг, собирает эти цифры в копилку.
Ромка меняется буквально с каждым фото.
В больнице они недолго, а возвращение домой Санни снимает на телефон, пока несет его в переноске. Гарм встречает растерянным, вьется рядом, проявляя феноменальную сдержанность, когда ему, наконец, разрешают понюхать нового члена семьи.
И дальше они уже неразлучны: вот он спит рядом с кроваткой Ромки, вот лежит на диване, вот обнюхивает, смешно морща собачий нос.
Дальше — первый смех и забавный беззубый рот.
Мой в этот момент тоже растягивается в улыбку, от которой в груди снова взрывается боль.
Вот Ромка пытается ползти, смешно перебирая руками, а Гарм подставляет бок, чтобы мелкий не заваливался.
Вот первый зуб — и Санни по этому поводу устраивает маленькое празднование, надевая на них всех картонные шапочки.
Потом много видео, как мой сын учится ходить — сначала Санни держит его за руки, потом стоит в стороне, подбадривая и протягивая руки, пока он встает. В этот момент на видео играет музыка из старого американского фильма про высадку человека на луну или типа того. Это смешно и мило. Потом Ромка уже ходит сам, держась за уши Гарма, пока пес идет медленно-медленно, буквально замирая при каждом неверном движении. Ру смеется, падает на попу, снова встает. А Санни за кадром говорит:
— Давай еще разок, Ру. Твой папа бы точно встал!
Я наконец понимаю, почему он «Ру» и почему — «кенгуренок».
Узнаю, как он смеется, как плачет, как учится говорить.
Проживаю эти три с половиной года за несколько часов, даже если каждое следующее видео начинает ощущаться, как удар ножом.
Когда заканчиваю, за окном уже светает, голова тяжелая, мысли — максимально хуевые.
Я никогда не думал об отцовстве. Для меня это было чем-то из другой галактики. Когда шел в армию, нам давали установку, что такие как мы — тупиковая ветвь эволюции, мы пришли в этот мир не размножаться, а убивать и умирать.
До Санни в моей голове в принципе не было мыслей об оседлости, постоянстве и тем более — детях. Потом, когда планировал наш побег, было уже понятно, что мы с ней — точно надолго. Слово «навсегда» у людей моего… гм-м-м… рода деятельности исчезает из лексикона одновременно с тем, как в руках появляется ствол.
А теперь…
Я не хочу быть транзитным незнакомцем в их жизни. Ни при каком раскладе не хочу.
Мысль о том, что мой сын будет называть «папой» другого мужика, просто расчленяет.
Я хочу быть тем, кто будет учить его гонять мяч, носить на плечах, чтобы… как она там сказала? «Высоко-высоко». Учить Ромку драться. Учить быть мужчиной.
И быть рядом, чтобы любая херня, которая не дай бог полетит в мою семью, летела в мою спину — иначе нахуй бы тогда она нужна?
Забираю телефон Соски, иду на балкон, обещая себе, что это будет последняя сигарета на сегодня.
Ее просьбу не рыться в других фотках я выполнил — хотя, честно говоря, ничего такого там почти не было: работа, скриншоты каких-то документов. Слава богу, никаких совместных фоток с мужиком — я все понимаю, без претензий, конечно, но, бля…
Подумав минуту, забиваю в ее телефонную книгу свой номер, подписываюсь хорошо знакомым ей именем: «D_7.62» и сразу скидываю себе ее номер — «Соска».
Ладно, ну… допустим… вот тут мы закончили.
Попробуем еще раз, мелкая?
Иду в душ, минут десять дурею под ледяной водой, пока вместе с холодом под кожу не проникает необходимая порция трезвости. У меня сегодня куча дел и нужно быть максимально собранным.
Натягиваю боксеры и аккуратно, стараясь не шуметь, захожу в спальню. Забираю вещи, оставляю телефон на прикроватном столике, но все равно на минуту задерживаюсь, чтобы посмотреть на них спящих в обнимку, как клубок. Санни держит сына так крепко, словно готова в любой момент схватить и бежать. Гарм следит за мной с видом: «Ну и что дальше, Вожак?»
Кроме очевидных необходимых вещей, которые нужно сделать уже сегодня, об остальном у меня пока ноль вариантов. Я даже не знаю, как мы будем разговаривать.
Но что-то подсказывает — придется учиться этому заново.