Глава двенадцатая: Аггер

Горячая вода бьет по плечам, пытаясь смыть налет этого бесконечного дня.

Я стою в душе, упершись лбом в холодный серый сланец стены, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Считаю секунды, как нас дрессировали в учебке, когда нужно было избавиться от дрожи в пальцах перед выстрелом.

Достаю на свет божий все недающие забыть, что я такое тормоза — напоминаю про военные рефлексы, про то, почему очень важно держать их на коротком поводке и поддаваться желанию сделать не так, как правильно, а как хочется.

Присутствие Санни и Ромки я чувствую скорее кожей, чем слышу — они через стену, в спальне, Санни укладывает его спать, но шум воды скрадывает почти все звуки даже для моего обостренного слуха.

Вспоминаю, как Ромка вцепился в пульт и как визжал от восторга, когда эта махина с ощутимым, почти взрослым ревом пружинила на огромным колесах. Я специально вытянул ноги, чтобы дать ей перепрыгнуть через препятствие — и когда малой залился хохотом, меня тоже пробрал смех. Я от всего этого настолько отвык, что первые секунды слега офигел, не сразу понимая, что происходит с моим ртом.

Я делаю глубокий вдох, переворачиваюсь, наваливаясь всей спиной на мокрую стену и пару раз провожу ладонью по лицу, стирая потоки воды. Так бывает, что маленький человечек, о существовании которого еще несколько дней назад ничего не знал, вдруг становится центром Вселенной? Я представляю, что они снова исчезнут — и пальцы рефлекторно сжимаются, пытаясь схватить пустоту. От этого пиздец хуево, даже если я знаю, что в ближайшее время выехать в Ригу Санни точно не сможет. И чувствую себя полным долбоебом, потому что среди вариантов «правильно» и «как надо мне», выбрал первый. Я легко мог бы растянуть некоторые процессы почти до бесконечности, устроить так, чтобы она застряла здесь минимум на полгода, но это же называется… как? Принуждение? Отсутствие выбора?

Она иногда так на меня смотрит, что кажется, верни я ей паспорт — уже бы проходила регистрацию на рейс. Хорошо, что паспорта у меня нет, а то ведь отдал бы, потому что так, блядь, правильно. Потому что держать женщину силой — ну, это дно.

Не знаю, кого благодарить за такой подарок — бога, черта или Зарубина — но Санни застряла здесь минимум на месяц, хотя скорее всего — недель на шесть. Для кого-то — целая вечность, а мне мало. Потому что, кажется, ни черта мы с ней за это время не вернем, и тем более — не построим заново. Но шесть недель — это лучше, чем ничего.

Пару минут после того, как выключаю воду и на голову падает тотальная тишина, прислушиваюсь к звукам за дверью. Тихо. Бросаю взгляд в запотевшее зеркало, разглядывая месиво на бедре и на груди. Боль я чувствую постоянно. За три года просто научился воспринимать ее, как соседку по квартире — она типа есть и не съедет, так что остается просто смириться. Обычно дома хожу в шортах или штанах, или вообще голый — кого мне тут стесняться? Но сегодня дополнительно «запаковываю» себя в футболку. Не хочу ее пугать. Не хочу, чтобы смотрела на меня с жалостью или, еще хуже, с чувством вины.

В спальне горит только минимальный свет ночника. Ромка спит, раскинувшись звездой прямо посередине кровати, на спине, и смешно надувает щеки. Гарм лежит в ногах рядом — его уши дергаются, ловя мои движения, но он даже не поднимает головы. Потому что свои. Стая.

Санни в комнате нет.

Я задерживаюсь еще на минуту, пытаясь за что-то зацепиться, чтобы подойти ближе. Но одеяло лежит как надо и Ромка спит как будто без задних ног, так что… просто смотрю. И снова чувствую, как дергаются уголки рта, улыбаясь.

Санни нахожу на кухне — она наливает воду в стакан и включает чайник. Во рту — чайная ложка, на стойке рядом — наполовину пустая банка с мороженным. Я чуть ёбу не дал, пока нашел именно это — как назло, в маленьких, разбросанных по всему городу ларьках, были десятки других вкусов кроме тех, которые любит Соска.

Я нарочно двигаюсь бесшумно — не чтобы застать врасплох, а потому что хочу украсть у нее вот этот момент расслабленности, когда она такая… почти как раньше.

Взгляд гуляет по фигуре, которую она снова спрятала под одной из моих футболок.

А вот хер тебе, Аггер, а не лапать ее хотя бы глазами.

Но парадокс в том, что в этом «мешке» Санни превратилась в магнит. Хочется остановить время и рассматривать до бесконечности: узкие плечи, тонкую талию, бесконечные ноги. Островки веснушек на шее и на уголках выглядывающих из воротника ключиц. Залипаю на все это по страшной силе. Приходится очень негуманно расчленить желание обхватить ее со спины, зарыться носом в смешной растрепанный узел волос на макушке и простоять так вечность. Она ясно дала понять, что лучше ее не трогать. Ни в каком из смыслов.

Я, нарочно создавая шум, иду к холодильнику.

Санни моментально выдергивает ложку изо рта и смотрит на меня огромными зелеными глазищами. Нервно слизывает с нижней губы сливочный след от мороженного.

Бля, а хотеть потрахатсья с ней прямо сейчас, до того, как начнем разговаривать и неизбежно порвем друг друга в клочья — это совсем пиздец? Ну, типа, Соска, а может ну его все? Забыли, проехали, вы мои — я все решу и никуда вас не отпускаю, точка.

Она рефлекторно одергивает нижний край футболки, хотя там и так все почти прилично — шорты никуда не делись.

— Как ноги? — Достаю бутылку, делаю глоток и намеренно опускаю взгляд в пол, разглядывая маленькие стопы.

Вспоминаю, как бегала босиком по ТЦ — и хочется от души втащить Зарубину. Чтобы полголовы отлетело. Но пока не будет отмашки Рихтера — держу себя в руках. Никуда он все равно уже не денется — мои люди пасут его двадцать пять часов в сутки.

— Все хорошо. — Санни резко закрывает банку с мороженным, но в холодильник не ставит. Видимо, потому что я тут. Отступаю на шаг — и она тут же подходит, прячет ее, делает глубокий вдох (ловлю судорожное движение плечами) — и когда поворачивается ко мне, в глазах уже ни капли растерянности. — Просто чтобы ты понимал — Ромка эту машинку скорее всего испортит, потому что она ему не по возрасту.

— А какие по возрасту? — Делаю еще глоток, пытаясь потушить пожар в легких. А эффект обратный — как будто поливаю его бензином.

Соска поджимает губы, задирает нос.

Как и не было трех лет — такая же, только веснушек как будто стало больше. У Ромки они тоже есть — на носу и на щеках.

— Когда я смогу вернуться в апартаменты? — Вместо ответа на мой вопрос Санни задает свой. — Спасибо за гостеприимство и за то, что делаешь нам красиво, но для трехлетнего ребенка нужны особенные условия. Здесь ему максимально некомфортно. Одна машинка вопрос не решает.

— Я и не планировал ничего решать с ее помощью. — Ладно, пора отодвигать сантименты в сторону и переходить к серьезным вещам.

Киваю ей на стул за кухонной стойкой. Мы садимся друг напротив друга, как на гребаных переговорах о разделе сфер влияния. Между нами — полтора метра дорогого камня и пропасть из почти четырех лет.

Санни сначала ёрзает, как будто стул под ней жжется, а потом издает нервный смешок. В такт ему из ее пучка выпадает пара прядей, змейками завиваясь на лбу и у висков. Снова зависаю.

— Очень официально, Александр Дмитриевич. Не хватает только папки с договором. Собираешься диктовать условия или сразу выставишь счет? Без красной подсветки вообще не интересно, кстати [отсылка к сцене из фильма «50 оттенков серого»].

Я помню ее манеру огрызаться, когда страшно. Но проблема в том, что сейчас эта «дерзость мажорки» заводит сильнее, чем любые откровенные наряды. Хочется схватить Соску за затылок, притянуть, вжать свой рот в насмешливые губы — и разложить на стойке в такой позе, что одна мысль об этом наполняет низ живота пульсирующей темной тяжестью.

— Если бы я собирался диктовать условия, Санни…, — укладываю локти на столешницу и слегка подаюсь вперед, успеваю глотнуть ее нервный выдох, прежде чем отодвигается и садится ровно, как гвоздь, — … то начал бы не с разговора.

— Что с нашими документами? — Ирония осыпается с нее, как раньше осыпались блестки, которыми поливалась сверху донизу.

— Их нет. Мой спец пробил все, что можно пробить по горячим следам. Твои документы нигде не засветились, никто не слил паспорт для раскрутки кредитной схемы. — Каждое мое слово заставляет Соску все больше бледнеть. Хочется остановиться, дать ей выдохнуть, но вряд ли это что-то кардинально изменит. А вопрос нужно решить, потому что без него с мертвой точки мы не сдвинемся. — Сумку «увели» профессионалы. Скорее всего, документы либо уже уничтожены, либо спрятаны в чей-то сейф.

Я все же делаю паузу, но она сильная — сама снова рвется в бой:

— Правильно я понимаю, что мне проще сделать новый паспорт, чем надеяться, что его вернут?

У меня есть пара теорий насчет пропажи. Одна из них — как раз о том, что их действительно держат, чтобы в какой-то момент выйти на Санни с предложением вернуть. Классическая схема куска сыра в мышеловке. Поэтому я сразу ограничил ее контакты и передвижение — на эмоциях, после стресса и — чего уж там — чтобы поскорее избавиться от моей неприятной компании — она действительно могла поддаться импульсу и согласиться на встречу. Одумалась, когда было бы уже слишком поздно.

— Давай остановимся на том, что твой паспорт и остальные документы официально перестали существовать, — стараюсь максимально осторожно подбирать формулировки. — Восстановить его тоже не очень просто.

Ей же буквально «нарисовали» новую личность наши спецы.

Чтобы провернуть ту же схему, нужно подключать Волкова. А мне этого, мягко говоря, не хочется по целому ряду причин, хотя он, скорее всего, или уже в курсе, или будет в курсе в ближайшее время.

В любом случае, пока я решил действовать исключительно на своих мощностях.

Поэтому процесс будет небыстрым. Но когда речь идет о Санни и моем сыне, между «быстро» и «безопасно» выбор очевиден.

— А можно больше конкретики? — Лицо Санни становится таким белым, что веснушки на нем похожи на капли ржавчины. Схватить бы ее, заставить покраснеть парочкой проверенных способов… Аггер, бля, тормози… — Мы здесь застряли, да?

Она всегда была умной девочкой. Может не в академическом смысле этого слова, но контекст ловила на ходу.

— Да, Санни. На четыре… — Пауза. — Может быть, шесть недель. В таких рамках.

— Блядь.

Я с трудом глотаю желание улыбнуться, потому что есть что-то странно привлекательное в том, как Санни не особо фильтрует слова, выражая эмоции. Может это мои личные тараканы — после многих лет службы в сугубо жесткой мужской компании, где матом даже думают, а за слово «пожалуйста» могли бы причислить к товарищам из «радужной команды», в выражении эмоций простым человеческим языком для меня нет ничего отталкивающего.

— Скажи, что ты пошутил, — Санни переводит дух, но в ее голосе дребезжит плохо сдерживаемая паника. — Скажи, что ты знаешь способ сократить этот срок до… хотя бы недели. Боже.

И все же я вижу, что сейчас она в шоке не от того, что я обрисовал безрадостные перспективы, а потому что подтвердились ее собственные худшие опасения. Не удивлен. Она же правда умная девочка, и такой вариант развития событий приходил ей в голову.

— Я могу сказать только, что постараюсь сделать все возможное, чтобы закрыть этот вопрос как можно безопаснее.

— Безопаснее? — Она смотрит на меня с подозрением. Наклоняется вперед, уже не особо заботясь о стремительно сокращающемся между нами расстоянии, потому что сейчас в ее глазах я стремительно «эволюционирую» из мужчины в гонца с хуевыми новостями. И по совместительству — источник дополнительных проблем. — Я хочу вернуться домой, Аггер. Еще вчера!

— Я понимаю, Санни, но…

— Я не хочу твое долбаное безопасно! — перебивает и взрывается, обжигая меня такой волной злости, что на мгновение хочется прищуриться, как от сработавшей прямо перед носом гранаты. — Я хочу, чтобы мы с Ру вернулись домой. Подальше отсюда. Господи, и зачем я только…

Она мотает головой, снова отодвигается.

Складывает руки на груди, обжигая волнами раздражения.

— Когда в прошлый раз ты занимался моей безопасностью, это стоило мне отца, спокойной жизни и имени. Не уверена, что ты понимаешь значение этого слова.

Я знал, что мы обязательно столкнемся. Не видел в этом сильной угрозы, потому что на ум приходило только очевидное: «Нам в любом случае нужно поговорить о случившемся, будет лучше, если Санни первой начнет разговор — так я, по крайней мере, буду понимать, что она к нему готова». Но каким-то образом, всего десятком слов ей удается попасть ровно туда, куда нужно — в мое собственное глубокое чувство вины. Рефлексия для меня — редкая нездоровая херня. Я не поддаюсь ей принципиально, потому что лучшее лекарство против пиздостраданий — просто не пиздострадать. Но в глубине души во мне до сих пор торчит мысль, что я должен был сказать ей правду до того, как тащить в постель. Это, возможно, ничего принципиального бы не изменило, а может — изменило бы все.

— Я знаю значение этого слова, Санни, — стараюсь не поддаваться на провокацию. — И я гарантирую ее вам обоим.

— Ромку сюда не приписывай только! Одна машинка ничерта не решает, Аггер! — Санни вскакивает со стула, ее грудь бурно вздымается под моей футболкой. Моя Соска даже злится красиво — яростно, отчаянно, причиняя невыносимую боль новой порцией воспоминаний о прошлом. Она всегда заводилась с пол-оборота и сразу в дрифт.

Но хуже всего то, что мои рефлексы не хотят сидеть на цепи.

Возникает дурная мысль — какого, собственно, хрена, я не могу просто выколотить из нее психи вполне определенным способом?

Потому что почти четыре года, Аггер. Потому что это уже не та Санни, которая сама на тебя вешалась.

Потому что мы сейчас чужие и незнакомые друг с другом люди, связанные общим ребенком и хуевыми обстоятельствами.

— Сядь, пожалуйста, — я стараюсь быть терпеливым. Как никогда в жизни, блядь, стараюсь.

— Не буду я садиться! Мне твои гарантии не нужны, Аггер, потому что я им — НЕ-ВЕ-РЮ! Потому что все, что ты делаешь — это всегда только во имя твоих драгоценных интересов и на благо какой-то высшей цели, да?! Или погоди… у тебя же сейчас другие цели? И кто сейчас скрывается под этой красивой картинкой, капитан Аггер? Твои личные хотелки?!

Звания у меня давно уже нет. Никто его официально, разумеется, не отбирал, но пользоваться им в нечистотах, в которых я вынужден ковыряться — значит, пачкать офицерскую честь. Так что Санни снова попадает в цель.

— Ищи кому выгодно, да? — Санни не отдает себе отчет в том, что волна злости и накопившийся за годы обиды несет ее прямо на меня. Буквально. Ставит передо мной, вынуждая мои собственные бойцовские рефлексы встать по стойке смирно. — Как только ты появился в моей жизни — начали происходить все эти ужасно странные, но подозрительно выгодные тебе вещи?

— Выгодные мне?

— Способа, чтобы запереть меня здесь, просто лучше и не придумаешь! А еще можно навешать лапши мне на уши и посадить под замок, пока твои цепные псы стирают все доказательства. И кстати! — Санни всплескивает руками, размахивая ими в опасной близости от моего носа. Сжимаю челюсти, чтобы их не схватить, потому что так работают мои долбанные военные инстинкты. — Отличный трюк с «внезапным» нахождением Ромки! Какое совпадение, что это удалось именно тебе! Просто восьмое чудо света!

На самом деле, Ромку нашел не я, а один из моих парней, а меня позвал по рации. Ну и потом уже стало понятно, что без Санни он с места не сдвинется, так что…

— Ты сейчас несешь хуйню, Соска.

— Назовешь меня так еще раз — и я…

—...и что? — Медленно поднимаюсю. — Ну?

Мой рост — это всегда аргумент, даже если я просто стою.

Санни инстинктивно отступает на шаг — я делаю такой же навстречу, постепенно загоняя ее к кухонной тумбе, в которую она упирается бедрами. Вздергивает голову, сохраняя зрительный контакт. Очевидно, что ей уже не по себе, но она продолжает поливать меня упреками. Правда, уже почти бессвязно.

Упрямая засранка.

Хочется одновременно и встряхнуть ее, и выебать.

— Я уже один раз сказал, что не имею к этому отношения. — Мой голос становится опасно тихим. — Один, блядь, раз четко разложил все по полкам. Я не заводной болванчик, повторять одно и то же… Соска.

А вот теперь это чистой воды моя провокация.

Зеленые глаза безжалостно меня расстреливают.

Но своей цели я добиваюсь — она замолкает. Только громко, широко раздувая ноздри, сопит.

— Отлично. А теперь, когда ты успокоилась, закончим с обвинениями и перейдем к фактам. Я задаю вопросы — ты отвечаешь.

— Пошел ты…

— Как давно вокруг тебя вьется Зарубин?

Санни замирает. Ее лоб сначала разглаживается, потом снова покрывается тонкими задумчивыми морщинами. А потом растерянность во взгляде снова сменяется бешенством.

Да блядь.

— Боже, ты серьезно?!

— Это херовый ответ на мой вопрос. Попробуй еще раз.

— Тогда почему бы тебе не закончить с этим цирком и не начать спрашивать то, что ты действительно хочешь узнать?! — На ее губах появляется вызывающая ухмылка.

А во мне столько адреналина и необходимости вколотить в нее член, что желание все-таки заткнуть ей рот определенным… гм-м-м… способом, становится почти непреодолимым.

— Я хочу знать ровно то, что спросил.

— Он мой бизнес-партнер, — отвечает без конкретики словно в пику мне. — Мы знакомы чуть больше года, он прилетал в Ригу, чтобы шить у меня одежду. Остальное тебя ничерта не касается.

Остальное?

— Это так мелочно — пытаться сделать Артема виноватым только потому, что он нормальный мужчина и он мне нравится.

А он, значит, тебе еще и нравится?

С небольшим опозданием понимаю, что триумф на ее лице — это потому, что я слишком долго, как баран, молчу.

— И да, — Санни явно в ударе, — он дарит мне цветы, делает красивые жесты, подарил на трехлетие Ру шикарную железную дорогу и… это, кажется, называется, «ухаживания»?

Ухаживает. Год. И подарки дарит. Моему, блядь, сыну.

Угу.

Смертник, значит.

— Он приходил к тебе в дом? — Мой контроль летит к хуям. Выдержка, которую я так старательно культивировал, испаряется в один миг. Но каким-то образом рот продолжает задавать правильные вопросы.

— Тебя это не касается, Аггер. Если бы Артем хотел устроить мне неприятности, то у него для этого был целый год и явно более благоприятные условия, чем у тебя под носом.

Я делаю еще шаг, вжимая Санни в столешницу. Опираюсь руками по обе стороны от ее бедер, нависаю сверху и запираю в клетку из своего тела. Она пробует выскользнуть, но я качаю головой — не надо, просто… не надо.

— Ответь на мой вопрос, Соска. Он приходил к тебе? Не говори — кивка будет достаточно. — Я перехватываю ее лицо ладонью, заставляя молчать. Я не отбитый ублюдок. Я максимально терпелив. Я, сука, гранитный гранит. Но под крышей моего дома Соска не будет плеваться мне в лицо рассказами про другого мужика. — Я жду.

Она отрицательно качает головой.

Я мысленно ставлю галочку, радуясь, что закрыл список остальных вопросов.

— Он сам пришел к тебе в салон? — Жду пока кивнет — на этот раз утвердительно. — По рекомендации? От общих знакомых?

Она кивает — по рекомендации клиентов.

Отлично, мне этого в принципе достаточно.

Вот видишь, Соска, мы могли закрыть вопрос за минуту.

Я разжимаю пальцы, собираюсь отступить и отмотать назад, но каким-то образом в моменте теряю бдительность и пропускаю летящую в меня пощечину.

Голова не дергается, только кожа в месте удара моментально вспыхивает, как будто воткнули сразу тысячу иголок.

Сжимаю челюсти, воображая, будто во рту у меня жернова.

И… вторую пощечину пропускаю уже намеренно. Видимо, чтобы рожа у меня была одинаково красная с двух сторон. Но когда понимаю, что Санни начинает молотить истерика — перехватываю запястья, несильно, но окончательно сжимая их «кандалами» ладоней.

— Ненавижу тебя! — орет мне в лицо единственная женщина, любовь к которой мое охреневшее сердце уже и так вывозит с трудом. — Ты просто…!

Скотина? Мразь? Убийца?

Она дергает руками, шипит, чтобы отпустил, потому что ей больно.

Пальцы как по команде разжимаются.

Санни отбегает, становится за столешницу — вот такая у нас с ней рокировка местами боевых действий.

— Если ты думаешь, что я просижу у тебя на цепи все это время…

— Просидишь, — перебиваю. Никаких «если» на эту тему у нас с ней не будет.

— Ты охренел, Аггер?! — Она нервно смеется, все еще думая, что я просто пугаю или нарочно злю. Только когда понимает, что все серьезно — мотает головой, обхватывая себя за плечи, как будто прячется от сквозняка. — Блин, да ты прикалываешься, что ли? Господи, нет. Я… снова… с тобой под одной крышей, словно собачка на поводке… Блядь, нет, нет…

Так искренне.

Меня от себя самого в этот момент тошнит.

Ну и как оно, Аггер, держать женщину силой? Дно не жмет?

— С завтрашнего дня можешь бывать где угодно, но после предупреждения охраны. — Запихиваю эмоции в известное место и переключась на профессионала, чья главная задача — обеспечить им полную безопасность. Любой ценой. Она ведь и так меня ненавидит — просто теперь, вроде как, заслужено. — Ездишь тоже с охраной, они профи, напрягать тебя и Ромку не будут. Все, что нужно для комфорта тебя и моего сына — пожалуйста, завтра утром озвучь словами через рот. Ну или напиши, но словами предпочтительнее. Если тебе нужна помощь няни — завтра ее тоже привезут.

— Ну зачем же? — Подбородок Санни мелко дрожит, хотя она изо всех сил старается горделиво держать его вздернутым. — Ей в клетке сидеть совсем не обязательно. На сегодня ты закончил с экзекуцией? Или на десерт еще порка розгами?

— Спокойной ночи, Санни.

Я знаю, что просто так без последнего слова она меня не оставит, так что даже не удивляюсь, когда отойдя на несколько метров, бросает очень едкое:

— Мне нужна отдельная кровать и комната.

— Моя чем не нравится?

— Я не лягу с тобой в одну постель даже под страхом расстрела. — По глаза вижу, что ничерта не преувеличивает.

— Я в курсе. Не планировал ничего такого.

— Приведешь хоть какую-то тёлку, пока здесь Ромка — и я тебе горло перегрызу. Понял?

— Ок, спасибо что предупредила — не люблю трахаться в экстремальных условиях. Еще что-то?

— Я тебя ненавижу.

Улыбаюсь. Через силу, но типа мне похуй.

Вот и поговорили.