Глава тринадцатая: Санни

Глина под маленькими пальчиками Ромки превращается в нечто, отдаленно напоминающее то ли батон, то ли очень упитанную гусеницу. Он сопит от усердия, немного сдвинув брови к переносице — точно так же, как Аггер, когда вчера вечером сосредоточенно изучал какие-то графики на своем планшете.

— Смотри, мама! Это Гар-р-рм! — Ру с гордостью вытягивает длинную правильную «р», и показывает на ладони бесформенный комок с двумя ушами разного размера и формы.

— Очень похож, — улыбаюсь и уже почти серьезно разглядываю первый глиняный шедевр кенгуренка. — Гарму точно понравится. Покажем?

— Да! — Ромка, кажется, полон энтузиазма показать это всеми миру. — И Сасе!

— Саше, — поправляю, стараюсь, чтобы мою секунду назад расслабленную улыбку не перекосило. — Правильно говорить: «Саша».

Теперь Ру называет Аггера только так — они вроде бы договорились.

Никакие другие «титулы» для Его Злодейства мы с ним не обсуждаем, потому что… все сложно.

В уютной студии керамики, куда я привела Ромку на трехдневный мастер-класс лепки для самых маленьких, уютно и немного суетливо от детворы. Когда мне было двадцать, дети казались лишним звеном в развитии человека, типа, ну почему обязательно нужно быть крикливыми, мельтешащими перед глазами вечно орущими существами, если можно сразу стать нормальными и не портить жизнь окружающим. После рождения кенгуренка все изменилось — я теперь люблю за ними наблюдать, и сейчас они меня совсем не бесят.

Весь мастер-класс разбит на три урока с перерывом в один день. Сегодня наше последнее занятие, так что некоторых мамочек я уже знаю. Юля, блондинка с идеальным маникюром и легким налетом усталости, и Марина, которая уже полчаса жалуется на бывшего мужа, снова забывшего — по ее версии — забившего — про алименты.

Я слушаю их вполуха, кивая в нужных местах, и чувствую себя шпионом в тылу врага, потому что мне все эти страсти, слава богу, не знакомы.

— А ваш папа, Александра, он чем занимается? — Юля поворачивается ко мне, прихлебывая чай и жуя маленький рогалик с повидлом, которыми нас здесь угощают. — Впервые в жизни вижу вживую человека с личной охраной. Наверное, что-то очень серьезное, да? Строительство? Зерно?

Я на секунду замираю. В голове проносится: «Он занимается тем, что профессионально воскресает из мертвых, держит в страхе пол-столицы и подписывает сообщения крупным калибром».

— Логистика, — отвечаю так, будто это какая-то фигня, потому что некоторых из напарников Ромки по лепке привезли вообще на метро. Мне не хочется акцентировать внимание на том, что благодаря мне в студии появилось два новых «предмета мебели» — здоровых черных «шкафа», плохо мимикрирующих под живых людей. — У нашего папы много командировок. Почти не видим его дома.

Объяснять, почему у нас не «папа», а «Саша» и прочие тонкости наших с Аггером отношений, я бы не стала даже лучшей подруге, не то что малознакомым людям. Даже если они прикольные, мне с ними правда интересно и мы успели обменяться номерами телефонов.

Марина сочувственно вздыхает.

— Ох, эти вечно занятые мужчины. Мой тоже «логистикой» прикрывался, пока я не нашла у него в телефоне переписку с «логистом» Анжелой.

— Вот мудак, — говорю с искренним, приглушенным возмущением, чтобы не услышали дети.

Прикрывает ли Аггер свои похождения логистикой или нет — я не знаю. Но каждую ночь он проводит дома, даже если иногда возвращается очень поздно. Я за ним не слежу, по карманам не шарю, вещи не обнюхиваю и делаю вид, что он существует… ну, примерно, как паук-сенокосец в ванной — есть и есть, иногда двигается, мне какое дело? Хотя, конечно, теперь, спустя почти десять дней, злость улеглась и игнорировать его двухметровое существо все сложнее. А новых поводов снова на него вызвериться Аггер не дает.

Но я не унываю и тружусь над этим, не покладая рук. За десять дней, что мы живем в аггеровском лофте, я превратила его стерильную жизнь в поле боя за территорию. Развернула полномасштабную экспансию.

В ванной теперь развернулись уходовые войска моих тюбиков: сыворотки, маски, пилинги, кремы с ароматом ванили и кокоса — я заставила все полки, вытеснив его бритву в самый угол. Серые жесткие мужские полотенца теперь соседствуют с нашими с Ромкой — пушистыми, разноцветными и вызывающе мягкими.

В гостиной, на идеально чистом бетонном полу — игрушки, машинки, кубики и резиновые пищалки Гарма. На кухне появился высокий детский стульчик, а в холодильнике — йогурты с зайчиками и пюре из кролика. Я устраиваю безумные шопинги, специально покупаю все самое яркое и «не-аггеровское», надеясь, что однажды он не выдержит, сорвется и сам нас выселит.

Но чертов Гестапо не срывается.

Аггер реагирует на мой хаос с бесячим спокойствием. Просто переступает через разбросанные машинки, не глядя отодвигает мои баночки в ванной и пьет горький кофе, пока Ромка пытается накормить его овсяным печеньем. Это спокойствие заставляет искать новые и новые способы прошибить его броню, но честно говоря, с каждым днем их становится все меньше.

— Мой совет, Александра, — говорит Марина, тоже понизив голос, — не спускай на тормозах. В наше время столько желающих вцепиться в кошелек успешного мужика, что их такие мелочи, как жена и дети, не останавливают.

— Мой не из таких, — напускаю беззаботный вид аквариумной рыбки, чтобы больше не педалировать тему. — Он у меня надежная скала, такой лапочка. Настоящий медвежонок.

Только об эту скалу мой корабль уже дважды разнесло в щепки.

Представляю лицо Аггера, если бы он услышал, что из Добермана превратился в «медвежонка» — наверное, устроил бы мне распотрошение на месте.

Наше взаимодействие сейчас можно смело называть мастер-классом по формализму. «Ромка поел. Спит». «Охрана предупреждена. Машина будет в 10:00». «Деньги на карте. Не экономь».

Короткие сухие фразы за пределами видимости Ру.

Но когда он рядом, начинает работать наш негласный договор, которому я и Аггер неукоснительно следуем, превращаясь в идеальную команду. Мы улыбаемся друг другу, вместе обсуждаем, почему небо синее и почему коты не похожи на собак, можем даже сидеть рядом на диване, пока Ру смотрит мультики.

И в такие моменты мне особенно тяжело, потому что человечность делает Гестапо слишком опасным для моих внутренних запретов. Они с Ромкой теперь почти неразлучны все время, пока Аггер дома: играют, строят башни, разговаривают, читают книжки, выгуливают и вместе моют Гарма. А у меня рука не поднимается вторгаться в их пространство. Вчера Ромка вырубился прямо на нем — доверчиво прижался к широкому плечу, пока Аггер читал ему сказку, и уснул в позе счастливой медузы. И вот как, скажите пожалуйста, строить ему козни, когда у них с Ру сцепка на уровне ДНК?

У Ромки теперь своя кроватка, комод для вещей и целая куча всего, что необходимо ребенку. Мы с Аггером, разумеется, отдельно — я на королевской кровати, на которой даже если лягу поперек, все равно не дотянусь до краев пальцами и пятками, Аггер — на диване.

Нет, совесть меня не мучит. Он всегда может прекратить свои мучения, просто выселив нас в отдельную квартиру.

Но сталкиваться нам все равно приходится — в гардеробной и в ванной.

Иногда мы даже вместе чистим зубы.

Иногда я успеваю оккупировать ванную первой, и в качестве послания оставляю нарисованный зубной пастой на стекле злобно хохочущий смайлик с рожками. Сегодня утром он успел раньше и впервые оставил послание мне. Разглядывая филейную часть женского тела и замахнувшуюся для шлепка ладонь, я сначала восхитилась, как он классно рисует, а потом, красная как рак, быстро стерла это безобразие. Вообще не смешно, Гестапо!

Ну и вдобавок ко всему, игнорировать определенные, связанные с его присутствием физиологические сигналы собственного организма становится все тяжелее. Я не знаю, возможно этот сбой — единичное явление и существует только в моей голове, но то, что я Аггера абсолютно ненавижу, никак не мешает мне его… хотеть.

— Александра, пойдешь с нами после лепки в «Кофейный дом»? — Наверное, Юля задает этот вопрос не первый раз, потому что смотрит на меня с явным ожиданием.

— М-м-м… — мычу я, пытаясь отогнать свои мысли от зоны слишком опасного напряжения.

— Мы как раз обсуждали, что после мастер-класса можно зайти в «Кофейный дом». Там потрясающие эклеры. Поболтаем без детей, пока они в игровой зоне.

Если честно, я совсем не против, хотя не очень представляю, о чем мне с ними разговаривать. Не рассказывать же о том, что за мной гоняются профессиональные то ли вымогатели, то ли киллеры. Но возвращаться домой слишком рано тоже не хочется — сегодня я весь день до обеда пробыла в салоне (как и почти все предыдущие дни), чуть из трусов не выпрыгивала, пытаясь компенсировать всем нашим клиентам простой из-за проверки, и ненавязчивая болтовня о чем-то похожем на турецкий сериал меня определенно бы расслабила.

Но я толком ничего не успеваю ответить, потому что на телефон прилетает сообщение от Гестапо, заставляя меня незаметно поерзать на диване. Его сообщения не то чтобы редкость, но все равно сердце предательски каждый раз дергается.

— Это мой медвежонок, — хлопаю ресницами, — нужно ответить, а то он потом ворчать будет.

Аггер пишет как всегда сухо и четко. В такие моменты я даже рада, что он не любит звонить по телефону.

D_7.62.: Заеду в шесть, заберу вас на ипподром.

Я смотрю на экран, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения, смешанного со странным предвкушением. Аггер не спрашивает — он просто ставит перед фактом. Потому что пару дней назад пообещал Ромке покататься на настоящей лошадке.

Я: Ничем не могу помочь — у меня свидание с нормальным мужчиной, который не распоряжается моим временем, как собственник.

Пишу это, зная, что это просто очередная попытка дернуть Добермана за усы — какое к черту свидание? Но мне от этого почему-то так кайфово. И совесть спит мертвым сном.

Ответ приходит через минуту.

D_7.62.: Можешь считать, что это свидание — без проблем.

D_7.62.: В шесть. Оденьтесь теплее — за городом сегодня прохладно.

Я со свистом выдыхаю воздух. Наглый, самоуверенный… Но… я не спорю.

Он обещал Ромке — а обещания сыну Аггер держит всегда, при этом прекрасно чувствуя границу, за которой начинаются обыкновенные детские капризы, и ловко переключает его внимание.

Но, боже… на ипподром? Втроем? Это минимум несколько часов притворства.

Несколько дней назад, когда я уложила Ромку, сделала обычный вечерний уход и вышла на кухню, чтобы взять из холодильника патчи, наткнулась на Аггера. Он просто стоял там и пил воду прямо из горлышка запотевшей стеклянной бутылки. Свет от вытяжки падал на его шею, тени заострили и без того точеные скулы, нос, грани татуировок и… кадык. Я смотрела, как он двигается под кожей — и могла бы поспорить, что в тот момент ко мне пришли одновременно овуляция и зачатие.

Патчи я в тот вечер так и не наклеила, потому что сбежала с кухни, сверкая пятками. И до сиз пор надеюсь, что он не спалил мое присутствие.

Я, блин, хочу этого мужика.

А как его можно не хотеть, боже, если это буквально концентрированный секс и самцовость в самой охуенной обертке, которую только могла создать мать-природа?

Но моя с таким трудом выращенная вторая извилина отчаянно держит оборону против бешенства матки. Потому что признаться ему, что я его хочу — значит, проиграть войну.

— Простите, девочки, но на сегодня эта яхта уже зафрахтована Лучшим мужчиной на земле, — щебечу, изображая восторг. — Готовит какой-то сюрприз, нужно успеть навести красоту.

Они кивают с легкой завистью в глазах, и мы договариваемся списаться через пару дней, чтобы все-таки погулять втроем.

До назначенного времени мы с Ромкой успеваем заехать в магазин, вернуться домой и переодеться. Еще когда я была «Захаровой», любимым развлечением моего отца были лошади. Не езда верхом — мне кажется, он для этого был слишком трусоват — а атмосфера конюшни и закрытого клуба людей, причисляющий себя к клубу любителей элитарных развлечений. А я верхом ездить очень любила, и даже одно время занималась с тренером для возможного участия в соревнованиях. Но тогда я много чем загоралась и мало что в итоге доводила до конца. Но зато я точно знаю, что ехать на ипподром в балетках или туфлях — значит, убить себе ноги, так что беру себе высокие казаки, а Ромке — удобные ботиночки.

Аггер приезжает ровно в шесть. Я знаю, что выгляжу офигенно, но все равно бросаю взгляд в зеркало, за секунду оценивая ноги в голубых скинни и тонкий белый джемпер. Ромка, как всегда, бежит встречать «Сасу и Гарма».

Первым в лофт вваливается Гарм. Это уже третий раз, когда Аггер на целый день забирает его с собой — успела обратить внимание, что в эти же дни он меняет костюм и туфли на джинсы, футболки и удобные ботинки. Сегодня пес выглядит так, будто он участвовал в Тур де Франс: язык на плечо, обрубок хвоста еле шевелится, но глаза подозрительно довольные. Ему их с Агегром «мужское» братство явно доставляет особенно удовольствие, и меня это одновременно и умиляет, и бесит.

Заходящий следом Аггер выглядит уставшим. Но уставшим как-то «правильно» — как заряженный успешной охотой хищник. Голубой взгляд цепляется в меня моментально — оценивает сапоги, обтянутые джинсой ноги, широкий ворот джемпера. Я не знаю, как это работает, но готова поклясться, что воздух вокруг меня становится горячее на пару градусов.

— Привет, — присаживается на корточки и дает Ромке себя обнять, сам так же охотно и контролируя силу каждого пальца, обнимает его в ответ. — Ты готов?

— Масина! — Ру энергично кивает, снова восторженно собирая ручонки возле груди. — И ло… ло… са…

— Лошадки, — мягко помогает Аггер. — Пять минут, ладно? Я в душ и переоденусь.

Я еще раз проверяю сумку и Ромкин рюкзачок: вода, салфетки, аптечка.

Аггер возвращается уже переодетый, со слегка влажными волосами и с кожаной спортивной сумкой. Когда становится рядом и меня окутывает аромат свежести и его особенной опасной самоуверенности, хочется закрыть нос, чтобы окончательно не рехнуться.

В машине мы продолжаем изображать мир_дружбу_жвачку. Аггер ведет «Рендж Ровер» с точно такой же спокойно уверенностью, как когда-то водил «Гелендваген» — в основном держа руль двумя руками, но иногда и расслабленно, одной. В такие моменты я все-таки украдкой пускаю слюни на его длинные пальцы и скульптурно выпуклые вены, проступающие даже сквозь чернила татуировок.

Мы сегодня без охраны, и в замкнутом объеме автомобиля концентрация «аггера» на квадратный сантиметр превышает все допустимые нормы.

Гарм дрыхнет в багажнике, вытянув лапы, а Ру засыпает нас обоих вопросами про лошадок.

— А лошадки кусаются?

— Только если ты будешь вести себя, как вредный пони, — отзывается Аггер, глядя в зеркало заднего вида. — Но ты же у нас настоящий наездник, да?

— Да! Я смелый! — Ру бьет ладошками по коленям.

Мы с Аггером тоже скрещиваемся взглядами в этом зеркале — и меня догоняют флешбеки из прошлого: как забиралась к нему на колени и как его пальцы…

Я отворачиваюсь к боковому окну, надеясь, что он не успел увидеть мои покрасневшие щеки. Александра Захарова никогда не краснела перед мужчинами, и уж точно не стеснялась нормальной женской потребности получить хороший секс. А я… Было бы нечестно сказать, что за три года после рождения Ромки я ни разу не смотрела на других мужчин — и смотрела, и оценивала, и даже пыталась представить. И все не то — не такой высокий, глаза не того цвета, не та осанка, не такие плечи, запах, улыбка. И волосы эти его гадские, одни на всей планете, кажется, потому что ни у кого больше таких не видела.

Я каждый день пытаюсь убедить себя в том, что мое тело реагирует на Аггера «по привычке», но это, конечно, тоже самообман.

— Мама сегодня такая нарядная, правда, Ру?

— О-о-о-очень, — старательно выводит упрямое «ч» Ромка. И из детского кресла тянется ко мне, чтобы вручить порцию обнимашек. Я тут же подаюсь, роняю нос во вкусно пахнущую детским шампунем макушку и делаю глубокий вдох, собираясь с силами для достойного ответа Аггеру.

Хотя, наверное, достойнее всего было бы промолчать, но для рыбки с двумя извилинами эти таланты пока заблокированы.

— Собираюсь впечатлять лошадей, — стреляю в Аггера глазами, надеясь, что мое «чтоб ты в ад провалился!» он считает и без слов. — У них вкус на прекрасное лучше, чем у некоторых прямоходящих.

— Так что там «нормальный мужчина»? — спрашивает вкрадчиво, когда Ромка отвлекается на проезжающий мимо эвакуатор. — Надеюсь, не обиделся, что его променяли на конюшни?

Чертовы идеальные губы растягиваются в джокерсую улыбку… с ямочками.

Я представляю, что мой зад весит тонну, лишь бы не начать им ёрзать.

— О нет, нисколько, — я улыбаюсь, растягивая губы в нитку. — Я пообещала прислать селфи на фоне стога сена. Поможешь?

— Плохая идея, Санни… — Аггер лениво перестраивается в левый ряд, мажет большим пальцем по нижней губе. — Сено колется и не очень подходит для… гм-м-м… фоток.

Мне нужно несколько секунд, чтобы осознать смысл грязной шуточки — и со свистом выдохнуть.

Вот гад!

Но пока я соображаю над достойным ответом, Ромка начинает восторженно рассказывать о том, то он уже видел лошадок, и про свой визит в контактный зоопарк. Почти то же самое, что рассказывал вчера, но Аггер не перебивает и делает вид, будто все это впервые слышит.

Слава богу, передышка.

В конно-спортивном клубе «Ides» нам навстречу выходит распорядитель, расплываясь перед Аггером в излишне вежливой улыбке. Они обмениваются парой фраз — коротких, но достаточных, чтобы сделать вывод, что он здесь частый гость. Пока Ромку ведут к леваде, где ждет крошечный белоснежный пони, Аггер кивает:

— Идите, я переоденусь и догоню.

— Не торопись, — ворчу, стараясь не оглянуться на его спину.

Мы с Ру и Гармом идем к манежу — наш обсидиановый защитник явно с большей охотой бы просто валялся под деревом подальше от основной суеты, но не отходит от меня и Ромки ни на минуту. Сын с восторгом гладит пони по бархатному носу, а я краем глаза обвожу идеально подстриженные газоны, фонари, новенькие конюшни… хотя на самом деле ищу источник странного зуда в затылке.

И натыкаюсь на брюнетку, стоящую в десятке метров от нас.

На ней безупречный костюм для верховой езды, и в этом костюме она тоже выглядит хорошо. Особенно грудь, про размер которой можно сказать, что она входит в помещение на десять секунд раньше хозяйки. Женщине лет тридцать или может больше — современная косметология творит чудеса с морщинами.

Она даже не собирается отворачиваться, когда понимает, что ее поймали на подглядывании. Наоборот, как будто получает карт-бланш рассмотреть получше. Когда замечаю, что взгляд с любопытством падает на Ромку, становлюсь так, чтобы прикрыть его своим боком.

Есть всего несколько причин, почему одна женщина вот так смотрит на другую: или они пришли на важное мероприятие в одинаковых платьях, или кто-то из них зашел поохотиться на чужую территорию.

Одеты мы с ней точно по-разному, так что…

Я всеми силами, двумя руками отмахиваюсь от горького желчного вкуса ревности во рту, но «грудь на ножках» продолжает на меня смотреть, как будто уже не с интересом, а с придирчивостью. Ну да, на мне нет ни бриджей, ни шпор на сапогах, но я приехала сюда не впечатлять богемные сливки столицы, а провести время с сыном.

Ромка, по крайней мере, радуется изо всех сил — за нас обоих, и мне от этой мысли становится значительно легче.

Но в тот момент, когда я собираюсь ответить незнакомке надменным «да пошла ты знаешь куда?» выражением лица, ее взгляд меняется — становится жадным и смещается в сторону. Ни я, ни Ромка ее больше не интересуем.

Я оборачиваюсь — и делаю совершенно неконтролируемый громкий вдох.

Проклятый Аггер переоделся, да. И идет к нам, держа под уздцы огромного жеребца — черного, как смоль, с мощной грудью и нервно играющими мышцами под лоснящейся шкурой. Я не очень разбираюсь в лошадях, но чтобы такой громадине, как Гестапо, сидеть верхом, нужен именно такой зверь. Обычные для него явно слишком маленькие и тонкие, а этот выглядит большим даже рядом с двухметровым всадником.

Но сам Аггер… Я едва не повторяю любимый Ромкин жест — хочется сложить руки возле груди и издать «Ох!», чтобы хоть как-то стравить моментально скопившееся в легких напряжение. На Гестапо темно-серые бриджи, так плотно облепившие ноги, что видно каждое движение мышц при ходьбе. Обычно мужикам не идут узкие брюки, потому что на ногах-спичках это выглядит комично — обнять и плакать, и кормить. Но у Аггера ноги — ох… Можно открывать аттракцион и за деньги продавать разрешение просто смотреть на эти квадрицепсы, бедра, ягодицы...

А в тандеме с сапогами до колен, со шнуровкой сзади, это выглядит как «Мистер Кристиан Грей, подержите мое пиво». Темное, заправленное внутрь поло, обхватывает широкие плечи, подчеркивает узкую талию и так выставляет шею в треугольном вырезе, будто это ювелирное украшение.

Он выглядит не как логист и даже не как солдат. Он похож на грёбаного аристократа, только что вернувшегося с охоты. На людей.

Дыхание окончательно перестает меня слушаться. Внизу живота, да-да, именно там, начинает пульсировать необходимость срочно с ним потрахаться. Пульсировать точно в такт аггерским шагам. Даже максимально деликатный мягкий кашемир джемпера трет воспаленную потребностью кожу, словно наждачка. Это действительно почти физически больно. И то, как в своем воображении я стаскиваю с него все это — хотя нет, сначала достаточно просто бриджи! — почему-то не кажется ни слабостью, ни безумием. Скорее всего, когда схлынет наваждение, я устрою себе адскую взбучку, но сейчас надо мной жестко доминирует потребность вцепиться ногтями в татуированные плечи и покататься на этом… жеребце.

Хорошо, что между нами приличное расстояние и у меня есть несколько секунд, чтобы как-то морально подготовиться к его приближению.

Я изо всех сил стараюсь его не замечать — смотрю на Ромку, на чудесного белоснежного пони с мягкой волнистой шерстью, на лужайки, на… охуенные ноги, руки, голубой взгляд, в котором читается понимание и искра превосходства. Ему даже это идет, боже.

— Сделаешь мне селфи на фоне сена? — говорит мой рот, пока мозг медленно, как улитка, догоняет смысл слов. И позорный факт того, что я сказал это вслух.

Твою… мать!

Аггер делает шаг ближе, держит зрительный контакт, прекрасно зная, какой производит эффект. Вряд ли, конечно, соблазнять меня бриджами было еще одним его злодейским планом. Но ощущается именно так.

— Са-а-аш-ш-ша-а! — Ру вторгается в пространство между нами, немного разряжая обстановку. Сын огромными глазами смотрит на большущего жеребца — наверное, без капризов съел бы целую тарелку своей нелюбимой каши, лишь бы просто вот так стоять и любоваться.

Аггер присаживается перед ним на корточки, дает рассмотреть маленький детский шлем — он заранее подумал и об этом — и пока Ромка впитывает целое озеро новых эмоций, поднимает взгляд ко мне.

— Все хорошо, Санни? Ты побледнела. Чистый воздух ударил в голову, м?

Пытаюсь что-то ответить, но язык прилипает к нёбу. Самое время пошутить про «предающее тело», потому что мое ведет себя именно так.

Наверное, я бы наговорила еще больше глупостей, но меня спасает Ру — перетягивает на себя все аггерское внимание, заваливая вопросами и просьбами покататься.

— Нет! — выпаливаю я, наконец вернувшись в сознание. — Это небезопасно!

Гестапо слегка хмурится, Ромка наоборот — плаксиво раздувает щеки.

— Санни, все хорошо, — Аггер застегивает на Ромке шлем, очень старательно и аккуратно его поправляет. — Я не собираюсь скакать с ним галопом. Я точно не идиот и не причиню вряд нашему сыну.

Не уверена, что он не говорил чего-то подобного раньше, но почему-то именно сейчас слух отчаянно цепляется за словосочетание «наш сын». Мы не обсуждали все эти тонкости, но я не настолько наивна, чтобы верить, что он удовлетвориться ролью «просто Саши».

— Ма-а-а-а-ама, — Ру обнимает меня за ногу, смотрит снизу вверх таким молящим взглядом, что разрывается сердце. — Хочу покататься на лосядке.

— Лошадке, — машинально поправляю я. Перевожу взгляд на Аггера — он не говорит этого вслух, но почему-то у меня ноль сомнений, что если я упрусь и не разрешу — вопрос будет закрыт. Это подкупает, конечно.

Стрельнув в Аггера взглядом, притягиваю к себе Ромку и даю ему наставления: быть послушным, не ёрзать и не кричать, чтобы не напугать лошадку. Он кивает, соглашаясь на все, даже наперед. Представляю, сколько впечатлений у него будет после сегодняшнего дня. Я бы, конечно, никогда в жизни ничего такого ему не разрешила, хотя неплохо езжу верхом, но — папа вам не мама, да.

Может, я просто боюсь, что его Ромка будет любить больше, чем меня? Эгоистично не хочу делить любовь кенгуренка, которая раньше была целиком моей?

В конце концов, сдаюсь. Делаю шаг назад, даю Аггеру взять Ру на руки и дать ему потрогать лошадь. Он мягко, но правильно объясняет, что нужно быть осторожным, что лошади любят ласку и очень хорошо чувствуют эмоции. Казалось бы, такой здоровенный жеребец должен хоть раз взбрыкнуть, но он ведет себя спокойно, я бы даже сказала — благородно. Наверное, если бы вдруг фыркнул — у меня бы случился сердечный приступ.

— Ну что, готов кататься?

— Ой… — Ромка аж теряется от переизбытка эмоций и просто кивает — много-много раз.

Я снова беру его на руки, смотрю, как Аггер садиться в седло — там, где другому понадобилась бы лавочка, он просто ставит ногу в стремя и с легкостью перебрасывает вторую. Снова вспоминаю про тот шрам на бедре — и не представляю, как он все это проделывает?

В седле он держится мощно и уверенно.

Красиво.

Я протягиваю Ромку, смотрю, с каким восторгом сын первый раз в жизни садится верхом. Аггер крепко прижимает его к себе, объяснят, как нужно сидеть, дает минутку потрогать гриву. Ру сейчас похож на переполненный счастьем воздушный шарик. Он даже говорит меньше — не может подобрать слова.

А у меня разом пропадают все сомнения, что с ним может что-то случиться.

Точно не когда отец держит его так крепко и уверенно.

Работник ипподрома предлагает мне расположиться на веранде.

Я сажусь в удобное, покрытое комфортной анатомической подушкой-матрасом плетеное кресло и стараюсь придать своему лицу выражение камня, хотя внутри все вибрирует от переизбытка чувств. Делаю пару жадных глотков яблочного фреша со льдом, но на пожар в животе это мало действует.

В конце концов сдаюсь и концентрирую внимание на манеже.

Это зрелище стоит каждой минуты моего терпения. Я не знаю, сколько лет Аггер ездит верхом, но держится он так, словно родился в седле — ведет коня легко, почти лениво. Когда направляет жеребца — мышцы красиво перекатываются под бриджами. Ромка сидит, вцепившись ручонками в переднюю луку седла.

— Мама! Мама, я еду! — машет ручкой, когда лошадь разворачивается в мою сторону. Аггер крепче прижимает его к себе — кажется, что он готов свернуться вокруг сына как бронированная ракушка, если вдруг почувствует хотя бы намек на опасность.

— Ты настоящий кавалерист! — Я машу рукой в ответ, немного щурюсь от закатного солнца и позволяю себе расслабленную улыбку.

Достаю телефон и делаю несколько кадров — конечно же, ради Ромки, а не чтобы у меня в телефоне был Гестапо. Еще чего не хватало! Записываю еще и видео — покороче и совсем длинное, пока веду камеру за ними, чуть-чуть увеличивая фокус. Руки слегка дрожат, когда кадр фиксируется на мощных плечах Аггера, его уверенных руках в кожаных перчатках, и светлой Ромкиной макушке. Аггер пару раз поглядывает в камеру — и осознание, что потом я обязательно вырежу с видео несколько кадров, заставляет меня прикусить губу.

Буду считать, что это мой личный «антидепрессант» на случай, если все снова пойдет к черту.

Но идиллия длится недолго, потому что на манеж, на красивой гнедой кобыле, въезжает «грудь на ножках». Видимо решила, что время пустого созерцания закончилось — и наступило время нарезания кругов рядом с Аггером.

Они явно знакомы, потому что обмениваются кивками. Нужно отдать ей должное — она не лезет к нему буром и действует изящнее. Пускает лошадь рядом и чуть-чуть вперед, так, чтобы его взгляду все равно приходилось натыкаться на безупречную посадку и все достоинства фигуры, которые идеально подогнанная экипировка выставляет «на витрину» с беспощадной ясностью. Брюнетка то обгоняет их, то придерживает лошадь, заставляя кобылу пританцовывать на месте.

Вот сука!

Я не знаю, кто она и какие их связывают отношения, но то, что она сует ему под нос свой интерес — очевидно.

Внутри меня закипает котел с ядом.

Ревность — злая и о-о-о-очень знакомая — кусает за горло, делая каждый вздох почти болезненным.

Аггер никак на нее не реагирует. По крайней мере, внешне. Продолжает объяснять что-то Ромке, указывая на уши коня, но я вижу, как пришпоривает жеребца, заставляя его идти чуть быстрее. Ромка восторженно округляет глаза, пальцами одной руки нащупывает крепко прижимающую его ладонь в поисках поддержки и безопасности. Всадница следует за ними, меняя тактику, изображая рыбу-прилипалу под брюхом у косатки. Аггер принимает ее присутствие — не прогоняет, но и не поощряет. Или мне просто хочется так думать?

Спустя время Ромка начинает явно уставать от избытка впечатлений, его голова все чаще клонится к плечу отца. Аггер дает знак конюху и они направляются к выходу с манежа.

Я вскакиваю с кресла и иду им навстречу. Гарм, до этого мирно сопевший у моих ног, мгновенно подрывается и трусит рядом, зевая и хлопая ушами, когда встряхивается, чтобы взбодриться.

Аггер легко спрыгивает на землю, принимает Ромку и ставит его на ноги. Ру тут же бросается ко мне, от усталости путаясь в собственных ногах. Упирается лбом мне в колени, зевая, пока Грам с интересом обнюхивает с маленького хозяина новый для него запах.

— Пить хочу… — вздыхает кенгуренок и я протягиваю ему заранее приготовленную бутылочку с соком.

— Понравилась лошадка, Ру?

Ромка энергично кивает, но еще больше зевает.

Даже не сопротивляется, когда беру его на руки, трет кулачками глаза, становясь похожим на плюшевую игрушку — впечатлений сегодня очень много. Иду к креслам, но периферийным зрением все равно замечаю, что брюнетка тоже спешилась, отдала поводья конюху — и с каждым шагом, пока я иду от Аггера, она к нему, наоборот, приближается.

Сидеть у меня на руках Ромка категорически отказывается — вместо этого занимает себе целое кресло и Гарм тут же растягивается у его ног. Несколько минут — и сын начинает клевать носом.

Перевожу взгляд на Аггера, собираясь дать понять, что на сегодня хватит — и натыкаюсь на улыбку грудастой секс-бомбы, которая скорее выглядит, как приглашение на казнь всех моих нервных клеток. Она что-то говорит Гестапо, он слушает, медленно снимая перчатки и иногда отвечает. Даже… улыбается? Или нет? Чертов Аггер так искусно умеет прятать эмоции, что мне кажется, он даже флиртовать мог бы с таким лицом!

Внутри меня стремительно воскресает из мертвых не до конца превратившаяся в зомби мажорка, привыкшая, что весь мир принадлежит ей. А особенно — эта конкретная белобрысая кобелина.

Может, это по-детски глупо и идет вразрез с моим планом «холодной войны», но…

Аггер на секунду оборачивается в мою сторону. Видимо, чтобы проверить, как Ромка.

Ловлю его взгляд. Прямо, в упор. И когда понимаю, что он сфокусировался на мне, медленно подношу ладонь к губам, отправляя воздушный поцелуй.

Делаю это вызывающе, игриво, чуть склонив голову набок. Нарочно так, чтобы «сиськи» видели каждое движение.

На мгновение сердце все-таки уходит в пятки. Кажется, что Аггер сейчас просто проигнорирует этот детский сад, повернется обратно к ней, и я просто сгорю от стыда. Превращусь в очень негламурную кучу пепла.

Секунда. Две.

Бровь Аггера едва заметно приподнимается.

Он лениво, почти небрежно вытягивает руку, словно ловит в воздухе этот невидимый поцелуй и сжимает его в кулаке.

Медленно подносит его к губам.

Касается костяшек, ни на секунду не сводя с меня глаз.

Голова начинает кружится от восторга, счастья и ударивших в нос сладких, как пузырьки газировки, эндорфинов.