Глава четырнадцатая: Санни

Дорога домой проходит преимущественно в тишине.

Ромка вырубается через пять минут после того, как мы выезжаем за ворота клуба — переизбыток эмоций выжал из него все силы. Гарм сопит в багажнике, а Аггер… Аггер просто ведет машину, иногда бросая на нас взгляд в зеркало заднего вида или набирая что-то в телефоне, когда останавливаемся на светофоре.

О том, что случилось на манеже, мы не разговариваем. К счастью. Теперь, когда спал дофаминовый взрыв, собственное поведение кажется слишком детским и непростительно очевидным. Немного пережить хлынувшие в голову дурные мысли помогают воспоминания о том, как скукожилось лицо «грудастой знакомой Аггера», когда после моего перформанса он почти сразу с ней попрощался и переключился на нас с Ромкой.

Дома я действую на автопилоте. Пока Аггер его кормит — быстро принимаю душ, только слегка просушив волосы феном, и забираю Ру, чтобы его искупать. Стараюсь не смотреть на Аггера и держаться от него на максимально возможном расстоянии, которое допускает наше необходимое взаимодействие. Ру почти не сопротивляется, когда растираю его полотенцем, приговаривая, каким храбрым он был, когда катался верхом, а он, даже сквозь дремоту, продолжает делиться впечатлениями. Даже если бы Аггер достал ему луну с неба — эффект от нее наверняка был бы в разы меньший, чем от сегодняшнего. В кровати Ромка почти сразу засыпает, я сворачиваюсь вокруг него клубком, надеясь отлежаться и переварить случившееся.

Наверное, ненадолго засыпаю, потому что когда снова открываю глаза, на часах уже почти полночь. Сползаю с кровати, кое-как собираю волосы на макушке, чтобы утром не превратились в гнездо и иду в ванную, чтобы почистить зубы. Но когда толкаю дверь, на секунду замираю на пороге, потому что здесь уже занято.

Аггер стоит у раковины, встречая меня взглядом в отражении.

Он уже успел переодеться и принять душ — волосы немного свисают со лба, футболка на плечах слегка влажная. Мой взгляд против воли соскальзывает вниз, замирает на серых спортивках — тех самых, о которых в интернете пишут целые легенды. Мягкий трикотаж обманчиво расслабленно болтается на бедрах, но ткань кажется такой податливой, что не скрывает ровным счетом почти ничего.

Мое бедное голодное либидо, не успевшее отойти от зрелища его ног в бриджах, начинает стремительно разбухать до невероятных размеров.

— Ромка спит? — Аггер продолжает следить за мной через зеркало.

С опозданием понимаю, что застыла на пороге, как Буриданов осел, не в силах решить, чего хочется больше — бежать или гореть.

В итоге, все-таки захожу, мысленно повторяя мантру про то, что я две минуты почищу зубы и уйду. Нам даже разговаривать не обязательно.

— Спит. — Я прохожу к своей половине столешницы, стараясь держать дистанцию. Но в этой ванной, какой бы огромной она ни была, сейчас слишком много Аггера. — У него сегодня было очень много впечатлений.

— Спасибо, что разрешила.

Думаю, что у меня в принципе не было выбора — если бы сказала «нет», Ромка точно разрыдался бы навзрыд. Но на эту реплику Гестапо ничего не отвечаю.

Кончики пальцев немного подрагивают, пока выдавливаю пасту на щетку, стараясь игнорировать наше отражение в зеркале. Как игнорировать то, что он стоит рядом — пока не знаю. Два метра гранита и стали против моих ста шестидесяти пяти сантиметров растерянности — слишком неравные весовые категории.

Мы молча чистим зубы.

Иногда задеваем друг друга.

Случайно.

То плечом об плечо, то локтями.

От каждого такого касания кожу словно обдает искрами от бенгальского огня — жжет и щекочет до одури. На мне свободный короткий топ и шорты, и ничего под этим, блин… Предательски вставшие соски болезненно трутся об ткань при каждом вздохе. А осознание, что раз это вижу я, значит, видит и он, заставляет нервно переступать с ноги на ногу.

— Хорошо держишься в седле, — говорю я в ту минуту, когда молчание накаляется до ощущения микроволновой печи, в которой я как будто поджариваюсь на самой большой мощности.

— Спасибо. — Чтобы ответить, Аггер на минуту вытаскивает щетку изо рта.

— Решил осваивать богатые привычки? — На этот раз он ничего не говорит, только с легким непониманием хмурится. Я зачем-то начинаю перечислять: — Частные перелеты, закрытые клубы, вызывающие любовницы.

Санни, что за…?

Правда в том, что умение держать язык за зубами никогда не входило в список моих талантов. Тем более — рядом с ним.

— Ты о чем, Санни?

— О женщине с грудью, которая давно вышла из моды. — Выплевываю пену, злясь на себя за то, что голос звучит резче, чем хотелось бы. — Моему отцу и его приятелям нравились такие же — наверное, это передается, как вирус, вместе с большими деньгами. Появляется желание платить за фрика в постели.

Если бы я смотрела ромком с собой в главной роли, то забросала бы экран попкорном под звуки тошноты и разочарованный свист. Я даже в принципе понимаю, что меня несет, но по какой-то причине не могу остановиться. Не получается просто закрыть рот. Хочется… я не знаю, чего.

Аггер медленно прополаскивает рот, вытирает губы полотенцем и только после этого поворачивается ко мне всем корпусом. Игнорировать настолько явное внимание просто нереально.

— Это помощница прокурора, Ирина Новак, через полгода она займет его кресло. Мне так или иначе придется с ней сталкиваться, и я стараюсь быть вежливым и дипломатичным, потому что некоторые сферы моих интересов лежат в плоскости ее влияния.

— О! — вытягиваю проклятый звук так старательно, как будто от этого зависит моя жизнь. И чтобы не выдать свое внезапно еще больше вспыхнувшее раздражение, начинаю гипнотизировать взглядом свои бесконечные разноцветные тюбики на его полках. — Кажется, сфера ее интересов была очень не против уединится с тобой в ближайшем стойле. Но, разумеется, исключительно для решения рабочих вопросов.

Гестапо делает еще шаг ко мне.

Всего один, но почти полностью лишающий меня личного пространства.

— Я в курсе, что она хочет потрахаться. И?

Это «я в курсе», брошенное без уточнений и оправданий, бьет под дых.

Он знает, что желанный объект. Осознает свою цену. И не собирается меня успокаивать.

Желание снова отхлестать это наглое лицо наполняет ладони зудом.

— Рада, что у вас такое взаимопонимание, — цежу сквозь зубы, все еще изображая пофигизм. — Надеюсь, ты помнишь о моем условии?

— Повтори — уж сделай принцесскино одолжение, — так же криво усмехается Аггер.

— Можешь засовывать свои дипломатические намерения ей хоть в гланды, но не под одной крышей с моим сыном.

— Нашим сыном, Соска.

— Надеюсь, ты услышал не только это.

— Не переживай. Лучше спроси то, что действительно хочешь знать.

— Больше меня ничего не интересует. Спасибо, спокой…

Я пытаюсь обойти его, чтобы спрятаться в спальне — с самой головой зарыться под одеяло от обжигающего стыда.

Но Аггер быстрее. Намного быстрее.

Он перехватывает меня поперек живота, рывком притягивает к себе, спиной — к груди. Тяжелая безапелляционная рука впечатывается в мои ребра, обвивается вокруг, как стальной обруч.

— Ты куда собралась, Соска? — Горячее мятное дыхание обжигает висок, вздергивая шкалу возбуждения сразу до максимальной отметки. — Мне показалось или ты хотела обсудить эксклюзивные права на свою собственность?

Собственность? Моя?

Горло перехватывает спазмом, на мгновение лишая возможности дышать и говорить.

Мои жалкие полторы извилины пытаются осмыслить услышанное.

Придумать словам с самым очевидным смыслом какое-то другое значение. Оно ведь должно быть, да? Это же просто какой-то подвох, еще одна попытка усыпить бдительность — я не могу быть настолько дурой, чтобы поверить, будто он это всерьез.

Или могу?

— По-моему, Соска, — его голос падает до шепота, рука окончательно берет меня в плен, — ты просто бесишься, потому что на помеченную тобой территорию кто-то претендует.

— Что за «В мире животных», Аггер? — пытаюсь держать лицо и фыркаю, хотя получается так себе.

— У тебя нет повода для ревности, Соска, — чувствую улыбку в дыхании, которое спускается к чувствительному месту за шеей, — твоя территория неприкосновенна.

— Не надо выдавать желаемое за действительное, Гестапо. — Хотя от его слов я в буквальном смысле плавлюсь, становлюсь податливой как воск. Мягче, чем воск. — Я просто забочусь о ребенке — не хочу, чтобы Ру схлопотал психотравму, если вдруг станет свидетелем твоих извращений.

— Ладно, хочешь поговорить о моих извращениях — давай поговорим.

— Не хочу. Вообще не… интересно. — Приходится набрать в грудь больше воздуха, чтобы закончить элементарное предложение, потому что мысли сбивает ощутимо упирающийся мне в поясницу тяжелый и пульсирующий стояк.

Чертов Аггер…

Я снова переступаю с ноги на ногу, пытаюсь вырваться, с заминкой соображая, что делаю это совсем не для того, чтобы он разжал руку, а чтобы сжал еще сильнее. Даже если раздавит мне ребра — пусть. Хочу быть настолько ближе, что это станет новым законом физики совмещения тел.

— Правда не интересно, м-м-м? — Свободной ладонью Аггер обхватывает мою шею, поглаживает кончиками пальцев горло, скользит выше, до лини с подбородком, и мягко, но безапелляционно откидывает мою голову назад, прислоня затылком к своей груди.

— Отпусти, — говорит мой рот, но тяжелая неудовлетворенность внизу живота орет на него благим матом. Какой там «отпусти»? Я ему глаза выцарапаю если попробует убрать хоть палец!

— Я, блядь, чуть не рехнулся на этих конюшнях, так хотел тебя выебать. — На этот раз не вопрос, а утверждение. Чувствую, как одновременно с этим, в волосы возле виска зарывается нос, щекочет дыханием чувствительную кожу. — Было бы очень хуево для моей репутации потерять контроль из-за одной капризной принцесски.

Я знаю, что плыву.

Мой маленький мозг всегда очень остро реагировал на то, что он говорит. И, главное, как говорил. Аггерский голос можно смело причислять к первичным половым признакам — им он, кажется, может довести меня до оргазма ничуть не хуже, чем пальцами, языком или членом.

— Ты — больной… — Пытаюсь брыкаться, но это только ухудшает ситуацию.

Каждое мое движение превращается в трение, от которого голова наполняется туманом. Его бедра шире моих, я практически исчезаю между ними, когда слегка сжимает колени, лишая последней возможности сопротивляться.

Шершавые пальцы на моей шее поглаживают кожу, чертят линию по краю подбородка — и мягко сжимаются. Твердо. Властно. Лежат точно там, где бешено колотится пульс, и каждый удар моего сердца он чувствует кожей.

— Санни, тебе достаточно просто сказать, чего ты хочешь. — Его голос темнеет, становится еще ниже, обжигает мою болезненную потребность. — Открыть рот — и попросить.

— Иди ты к черту… пожалуйста… — шепчу я, но уже без злости. Только с хрипотцой.

— Правда именно этого хочешь? Уверена?

Горячая, шершавая от мозолей ладонь, лежащая на моем животе, оживает, медленно забирается под край майки. Пальцы скользят по животу, по ребрам, оставляя за собой дорожку воспаленных мурашек. Аггер не спешит. Специально. Крутит ленивые круги вокруг груди, едва касаясь чувствительной кожи, избегая ноющих сосков. Очерчивает ареолы то приближаясь к центру, то отдаляясь. Знаю, что нарочно — и выгибаюсь, приглашая и упрашивая одновременно. Почти сразу же ненавижу себя за эту слабость.

И когда он вроде бы ненадолго отрывает ладонь от моей кожи — я протестующе, полностью сдавая себя, возмущенно хнычу.

Пальцы возвращаются на место, Аггер удовлетворенно выдыхает мне в волосы.

— Натянуть тебя, мелкая? Хочешь?

Я стискиваю зубы, ставя перед собой табу на любые звуки.

Это же Аггер, Санни! Ты знаешь, какой он мастер пудрить тебе мозги!

«А еще как он классно трахается, боже…!» — протестующе добавляет воющая внутри меня голодая маленькая самка.

Слышу, как он прищелкивает языком — и одновременно с этим большой палец наконец проводит по напряженному соску, вытягивая из меня молящий стон.

Я должна бороться. Хотя бы попытаться его ударить или оттолкнуть. Пытаюсь напоминать себе о годах боли, о том, что он врун. Но вместо этого впиваюсь ногтями в татуированное предплечье, упиваясь хищным мужским запахом и собственной потребностью, которая лавиной прорывается через все понастроенные мной запреты и стены. Простив Гестапо они не крепче бумаги — так же стремительно сгорают и рвутся.

— Попроси меня, мелкая, — Аггер медленно, тягуче потирается сзади, вынуждая меня привстать на носочки, так чтобы член идеально устроился в ложбинку между моих ягодиц. — Блядь, Санни…

Его движения становится ритмичнее, настойчивее. Дыхание ускоряется, удары моего сердца — тоже. Между нами несколько слоев ткани, но она такая тонкая, что я чувствую твердость тяжелой головки члена, тугие вены на стволе. Вспоминаю, как брала его в рот — и жадно-жадно глотаю подступившую к языку слюну. Аггер чувствует эти движения ладонью и кажется, как будто даже понимает, о чем они, потому что поглаживает горло большим пальцем вверх и вниз.

Каким-то образом, хоть это кажется невозможным, мы прилипаем друг к другу еще плотнее. Я чувствую каждый тяжелый удар его сердца и собственный сорванный пульс в животе. Пальцы продолжают мучить мою грудь: то сжимают, то покатывают сосок, то резко щипают, заставляя меня дергаться и тихонько скулить.

— Аггер… блин… — Я кусаю губу почти до боли, надеясь протрезветь, но не получается.

Он как будто читает меня наперед.

Копается в сердце и в мыслях.

Толкает мою голову, задирая подбородок почти до отказа верх, следуя своими губами навстречу моим — по виску, скуле, щеке. Царапает щетиной — так охуенно приятно.

Я собираюсь капитулировать.

Что такого в том, чтобы просто потрахаться с лучшим мужчиной на земле?

У меня нет ни одной здравой мысли, почему нет.

Тормоза не работают.

— Мама…? — сонный, тонкий голосок и тихие шаги босых ножек разрезают наэлектризованную тишину ванной, как скальпель. — Мама, я хочу писать…

Мы замираем.

Мир вокруг мгновенно пересобирается из первобытного хаоса в жесткую реальность.

Ладони Аггера все еще на мне, но внутри уже отчаянно ноет пустота.

— Блядь… — очень тихо, почти беззвучно выдыхает мне в волосы.

Не сразу убирает руку — будто ему физически больно это сделать. Медленно, с явной неохотой трет пальцами соски, словно прощаясь.

Я вздрагиваю, отшатываюсь, начинаю хаотично поправлять одежду, чувствуя, как полыхают щеки. Только сейчас осознаю, насколько мокро между ног.

Неудовлетворенность бешено и болезненно пульсирует в животе.

Дверь ванной тихонько открывается. Ромка стоит на пороге, трет кулачками сонные глаза, щурясь от яркого света. Гарм за его спиной зевает, и встряхивается до самого хвоста.

— А что вы тут… делаете? — Ру переводит расфокусированный взгляд с меня на Аггера, потом обратно. — Играете?

Я открываю рот, но не знаю, что сказать.

Горло сжато. Лицо беспощадно полыхает.

Аггер первым приходит в себя: мимолетным незаметным движением поправляет штаны, и приседает на корточки перед сыном.

— Мама плохо себя чувствовала, — его голо звучит неожиданно мягко, — и я немного ей помог.

Ру хмурит светлые бровки, точно так же как его отец, когда не доверяет.

— А почему мама такая класная? — Ромка протягивает к нему руки, выпрашивая обнимашки, а когда их получает, выдает еще одно наблюдение: — А у тебя сердце — тук-тук… быстро, как у Гар-ма.

Я чуть не умираю на месте.

Аггер кашляет — явно прячет смешок. Его уши тоже слегка покраснели, и сама закашливаюсь, пытаясь спрятать желание рассмеяться, потому что впервые вижу это двухметровое чудовище хоть немного смущенным.

— Здесь просто … жарко, — на ходу придумывает Аггер. Стреляет в меня глазами. — Мы тут дальше сами справимся, Санни.

Он легко подхватывает Ромку на руки. Сын сразу обнимает его за шею, устраиваясь поудобнее, словно так и должно быть.

Я киваю, пулей вылетаю из ванной, наваливаюсь на дверь и прикладываю ладони к раскаленным щекам.