Глава пятнадцатая: Аггер

— Александр Дмитриевич, Рихтер ждет, — негромко докладывает Макаров, отрывая меня от разглядывания панорамы города через лобовое стекло.

Я киваю, выхожу из машины. Ресторан закрыт «на спецобслуживание». Внутри — полумрак, тихая музыка и один единственный накрытый стол, на котором классический джентльменский набор — две чашки кофе. Рихтер сидит за столом, расслабленно закинув ногу на ногу. Несмотря на сегодняшний жаркий как ад день — на его левой руке перчатка. Он весь покрыт ожогами, по крайней мере видимая часть точно — шея, ключицы, начало груди, то, что видно в вырезе рубашки. Все это выглядит крайне зло, даже мне с моим воображением трудно представить, что там за месиво с его рукой, раз он ее так старательно прячет. Хотя ходят басни, что это скорее элемент психологического устрашения, мол, когда Рихтеру нужно на кого-то надавить — он ее просто снимает.

Впервые мы столкнулись около двух лет назад, когда я только встал на ноги, влез в это криминальное болото и начал потихоньку отгрызать сферы влияния. Мы не сразу друг на друга вышли, потому что до определенного момента не толкались локтями. Когда впереди замаячил явный конфликт, Рихтер первым вышел на контакт — предложил увидеться и обсудить ареал обитания.

Будет сильным преувеличением сказать, что мы с ним друзья. В нашем мире над этим словом обычно смеются. Но Рихтер один из немногих, кто держит слово, и кому я доверяю даже те вещи, которые давно перестал «сливать» Волкову.

Мы с ним два хищника, договорившиеся не охотиться в одном лесу — и нас обоих это целиком и полностью устраивает.

— Аггер, — Рихтер слегка наклоняет голову. Голос у него такой, что «неискушенному слушателю», наверное, сразу захочется застрелиться. Возможно, тоже последствия ожога. — Вид у тебя какой-то… недоёбанный.

Над моей молчаливой «какого хрена?!» реакцией, беззлобно посмеивается.

До сих пор не могу привыкнуть, что он каким-то образом читает людей как телепат, и каждый раз слегка меня этим подбешивает, потому что я, вообще-то, как никто научился делать каменный ебальник.

Весь сегодняшний день я намеренно превратил в марафон. Встречи, звонки, порт. Загонял себя так, чтобы к вечеру мышцы гудят, а мозг, наконец, перестал транслировать «кино» о том, что мне хочется сделать с мелкой. Хотя это так себе облегчение, потому что в горле до сих пор стоит вкус ее прерванного стона, а на пальцах остался аромат ванильного пломбира, смешанный с запахом возбужденной женщины. Прошлую ночь я провел на балконе, выкурив полпачки. Глядя на спящий город, пытался выжечь в себе желание забраться к ней под одеяло и продолжить. Ночью не удалось, днем тоже и, судя по комментарию Рихтера, я до сих пор на взводе.

— Давай по делу, — переключаю разговор в плоскость дела, ради которого я здесь.

— Ладно. — Рихтер кладет на мой край стола флешку. — Тут всякое интересное, посмотришь на досуге. Есть пара зацепок, думаю, полезных для тебя.

Я бросаю ее в карман брюк.

Делаю глоток кофе.

— Твой «шнурок» вполне заурядная фигура, — продолжает Рихтер. — Владелец некоторого количества коммерческой недвижимости, при бабле, не игроман, не «мажется». Кто-то конкретный за ним не стоит, он типа честный — старается вести дела правильно. Но в целом, конечно, с налогами мухлюет, офшор у него есть, большинство активов распиханы по теткам и бабкам.

— Я рассчитывал услышать не то, что и так знаю.

Все это, включая примерную смету всего, чем владеет Зарубин, мои люди раскопали за сутки. Детали и мелочи для полноты картины, заняли еще пару дней. На данный момент я не услышал ничего из того, что меня действительно интересует. Намеренно не пошел с этим вопросом к Волкову, чтобы как можно дольше оставлять свои дела в тени. После трех лет обитания в изнанке «законного мира», пришла ясность, что ради достижения высших (и вроде как правильных целей), размениваться жизнями «щепок» — вполне нормальная практика для людей в высоких кабинетах.

Особенно с учетом того, что никакой видимой связи с липовыми проверками Санни и Зарубиным, до сих пор нет. Но кто-то же ее тряс?

— Зарубин выставил на продажу «Скайлайн» и парочку складских комплексов, — Рихтер перестает улыбаться, и задумчиво потирает ожог под подбородком. — Неофициально, пока эта информация гуляет только среди маленького круга потенциальных покупателей, которые не хотят светить имена. Дисконт — около сорока процентов. За него взялся кто-то наверху?

Это он про кабинеты в доме с колоннами.

Насколько мне известно — нет.

— Никто не спускает бизнес за полцены просто так, — вслух размышляет Рихтер. — Парень собирается выгрести всю возможную наличность и эвакуироваться.

Я складываю это с тем, что несколько дней назад Зарубин начал «прогревать» пару счетов в офшорах, явно готовясь к большой сделке.

Сбежать решил, Артемка? После того, как потрогал своими грязными ручонками то, что принадлежит мне? А вот хуй тебе.

— Сам что думаешь обо всем этом, Рихтер?

— Думаю, что жил-был себе бизнесмен, никого не трогал, условно правильно вел дела. А потом кто-то очень не-нежно сжал в кулаке его мошонку и заставил делать хуйню. Парень сделал. Понял, куда влез, — Рихтер бросает выразительный взгляд в мою сторону, — и решил валить.

Это плюс-минус стыкуется с моими собственными выводами, о том, что Зарубин — просто трусливая прокладка между мной и недобитым врагом. Кто-то узнал, что он подкатывает к Санни яйца и решил использовать в качестве болванчика. Не скажу, что это сильно повлияло на мое желание свернуть Зарубину шею, но в целом повысило его шансы на выживание.

— Хочешь знать мое мнение? — Рихтер перестает корчить расслабленный пофигизм и слегка подается вперед.

Киваю, потому что он один из немногих людей, кто не мелет языком просто так.

— Охотятся не на нее, Аггер.

Знаю, блядь.

— Не мне тебе советовать, но не держи рядом тех, кого не готов без слез положить в могилу.

Рихтер откидывается обратно на спинку стула, кладет руку в перчатке на стол, медленно отбивая пальцами ритм. В тонком зазоре между лайковой тонкой кожей и манжетой рубашки — один сплошной темно-красный рубец. О том, откуда у него все эти ожоги, говорят разное. В основном херню из области фантастики. Но одна из версий такая, что в машину, куда подложили взрывчатку, вместо Рихтера села его жена. И все эти ожоги — потому что он вытащил ее из полыхающей тачки и держал в руках, пока она не перестала гореть.

— Будут пытаться убрать тебя — а зацепит их, — Рихтер дергает плечом, подчеркивая, что озвучивает частые в этом мире вещи. — Ты себе потом никогда не простишь, Аггер. Мы по жизни одиночки — плата за трон на Эвересте.

Только я, блядь, этот трон не просил, и «короновали» меня, когда я был уверен, что свое уже отлюбил и самое страшное, что со мной может случиться — уже случилось.

Сейчас я пытаюсь понять, как сцепить себя с ними так, чтобы это было безопасно для Санни и Ромки. И отсутствие вменяемых вариантов, меня пиздец как выносит.

— Спасибо. — Я поднимаюсь, киваю Рихтеру. — Буду должен.

— Это я тебе должен, Аггер. Обращайся.

На часах уже почти восемь, но я не спешу домой, потому что жду отмашку от наружки по Зарубину. Теперь, когда картина сложилась без пробелов, пора нанести «шнурку» личный визит. Сделать это тихо, не привлекая внимания и так, чтобы сам факт моего появления, придал туше Зарубина достаточную… мягкость и гибкость. Жестко его ломать в мои планы не входит, но, если начнет артачиться и придется сломать ему парочку костей, совесть меня точно не замучает.

Пока стою на светофоре, проверяю телефон, надеясь увидеть сообщение от Санни. Еще утром написал ей с вопросом, что бы она хотела на ужин — она промолчала. Тогда предложил выбрать ресторан, но и это сообщение Соска проигнорила. Я решил притормозить и дать ей переварить вчерашнее. Но она продолжает играть в молчанку.

Я не последователь секты священных бумерангов и вездесущей кармы, но в последнее время все чаще вспоминаю, как три года назад Санни забрасывала меня сообщениями и фотками, а я делал вид, что мне не интересно и точно так же не отвечал. Представляю, насколько ей тогда было не по себе — и прям хочется сгонять в прошлое и втащить себе по-братски, чтобы мозги встали на место.

Ладно, гламурина, это ведь я у нас с яйцами.

Я: Продам душу за твою фотку.

Вижу, что она читает почти сразу, и собственную рожу моментально размазывает улыбка.

Она что-то набирает в ответ. Слишком быстро, значит, хрен тебе, Аггер, а не селфи.

Санни: Срок истечения предложения?

Я: Пять минут?

Она пропадает из сети.

Я постукиваю пальцами по рулю, медленно продвигаясь в пробке и реально почти гипнотизирую взглядом телефон. Когда вижу, что прислала фото, жопой чую подвох.

И не зря.

Потому что она прислала голые, покрытые веснушками колени, поперек которых написано (кажется, чем-то съедобным?): «Не трогать — убьет!»

Санни: Душу хочу в обертке с розовым бантиком, Аггер.

Я: Детский сад. Раздвинь ноги, принцесска)

Санни: Надо было в первый раз четче формулировать запрос во Вселенную.

И присылает смайлик среднего пальца.

Заржать не успеваю — настрой перебивает звонок Макарова.

— Александр Дмитриевич, Зарубин только что приехал в свой загородный дом. Из охраны два непонятных тела. Будет отмашка — парни утихомирят за пару минут.

— Делайте.

Дополнительно оговаривать, что действовать нужно тихо и без свидетелей, нет необходимости — Макарова я ценю не только за профессионализм, но и зато, что ему не нужно повторять дважды. Мои «пожелания» насчет «шнурка» он знает.

Загородный дом Зарубина — образец «успешного успеха». Много стекла, бетона и пафоса. Мы заходим тихо. Охрану у ворот уже сняли, камеры «потушили». Всегда поражало, как мало на самом деле люди, ворочающие большими бабками, вкладываются в личную охрану. Почему-то ставят знак равенства между бугаями в черном и безопасностью, хотя по факту, самое важное — это камеры, наружка и периметр. Наверняка Зарубина охранял какой-то ЧОП с громким названием типа «Гладиатор», который сэкономил даже на «глазах».

Но меня это абсолютно никак не ебёт. Даже радует отсутствием лишних проблем и затрат.

Я оставляю Макарова у двери, а сам захожу в зарубинскую хату почти как к себе домой.

Он меня даже не замечает, сидя спиной ко входу. Пафосный — просто пиздец: в шелковом халате, с сигаретой, перед открытым ноутом, на котором толпа мужиков чпокает грудастую блондинку. Звуки театральных женских стонов режут по ушам. Если бы не они — я бы удобно устроился в кресле и подождал, пока Зарубин повернет голову, чтобы эффект неожиданности был максимально полным. Но эта поебень с экрана реально царапает нервы, так что приходится привлечь внимание щелчком зажигалки — он не громкий, но голова «шнурка» дергается на звук.

Он выпучивает глаза и роняет стакан прямо на пушистый ковер.

— Дорогой, наверное? — киваю на расплесканное коричневое пятно.

— Александр… Дмитриевич…?! — Зарубин пытается встать, но я прищелкиваю языком, буквально взглядом опуская его жопу обратно на диван.

Прохожу в центр комнаты, продолжая щелкать зажигалкой.

Нахожу пульт от телевизора, снова глазами даю понять, чтобы выключил потрахушки.

Когда Зарубин делает это, фиксирую, что руки у него дрожат, как у старого алкаша. А я еще даже не озвучил цель визита. Если его действительно использовал Евсеев — а думать мне пока больше не на кого — то как-то ну очень так себе выбор. Он обделается, кажется, даже если я просто повышу голос.

Когда в комнате наступает тишина, я занимаю место в кресле, закидываю ногу на ногу.

Смотрю, как Зарубин ерзает на кожаном диване и думаю, что нет ничего более нелепого, чем мужик в шелковом халате.

— Александр… Дмитриевич, я не знаю, как… — Он делает вдох, тщетно пытаясь успокоиться. А я просто слушаю и не даю ему никаких подсказок. — Я не знаю, что вам про меня… сказали, но у меня абсолютно легальный бизнес и… есть люди, которые…

— Какие люди, Зарубин? — Я слегка подаюсь вперед, занимая чуть больше пространства в поле его зрения.

Зарубин, ожидаемо, рефлекторно вжимается в спинку дивана.

— Очень… серьезные люди. — От страха у него начинает заплетаться язык, в глазах появляется паника.

Я, в принципе, уже знаю, что будет дальше.ъ

— Конкретно — имена, фамилии, — подталкиваю его к краю пропасти.

Зарубин мотает головой. А потом делает ровно то, что я в принципе от него и жду — вскакивает на ноги и, храбрясь, задирает дрожащий подбородок. Пытаясь смотреть на меня сверху вниз, поправляет халат.

— Это частная собственность. Моя охрана уже фиксирует проникновение. Будет заявление в полицию и…

— На твоем месте, Артемка, я бы сел, — говорю намеренно очень тихо, а мое лицо не выражает ничего, кроме профессиональной скуки. — Твоя охрана вряд ли вообще вспомнит, что они делали сегодняшним вечером. И ни в какую полицию ты ничего не напишешь.

— Я не собираюсь перед тобой расшаркиваться. — Зарубин вместо того, чтобы прислушаться к моему совету, начинает быковать. В принципе, тоже предсказуемо. — Если с моей головы упадет хоть волос…

Я не даю ему договорить. Несмотря на постоянную боль в бедре, мои боевые рефлексы все еще со мной — для спецопераций, где на счету даже доля секунды, они недостаточны, но на гражданке — я все еще хорошо работающая машина для убийства.

Я успеваю встать и сделать шаг еще до того, как Зарубин в принципе понимает, что происходит. Вторым действием — хватаю его за ворот халата, вжимая в стену рядом с камином. Он намного ниже меня, его ноги едва касаются пола.

— На твое месте, я бы переживал не о том, что упадет с твоей головы, а задумался над шансом в принципе сохранить ее на плечах. — Наклоняюсь к его лицу. — Ты — никто, Артемка. Обычная «шестерка», которую используют в игре с большими мальчиками.

Я разжимаю пальцы, и Зарубин мешком падает обратно на диван. Дышит часто, затравленно, и как целка кутается в свою размалеванную скользкую тряпку.

— Кто приказал тебе притащить сюда Александру Ларсен? — На этот раз я не иду к креслу, а присаживаюсь на край тумбы перед телевизором.

— Я… я не понимаю, о чем ты… — Он пытается юлить, но дрожь в коленях выдает его с потрохами.

Пожимаю плечами.

И быстрее, чем он успевает хотя бы вдохнуть, вкладываю кулак ему в висок — без замаха, коротко и жестко, так что его зарубинская башка с хрустом разворачивается на шее почти на девяносто градусов. Он, жалобно скуля, заваливается на бок. Обычно, таким мягкотелым, как он, одной профилактической оплеухи достаточно, чтобы засунуть язык в жопу и начать каяться, как на исповеди. Но Зарубин, отдышавшись, блеет:

— Ты, сука, не знаешь, какие у меня… связи…

Ок.

Я перехватываю его за шиворот и методично, левой, разъебываю лицо.

От того, как хрустит переносица и клацают зубы, не получаю никакого удовольствия — это просто средство сократить бесполезную болтологию.

Зарубин громко воет, захлебываясь соплями и слюной.

Я отступаю, снова присаживаюсь на край тумбы, брезгливо стряхивая с кулаков его кровь.

— Если я услышу еще хоть одну хуйню про «связи», Зарубин, я начну ломать тебе пальцы. По одному. Ты все равно все мне расскажешь — это факт. Вопрос только в том, в каком состоянии ты будешь находиться к концу разговора. И мой тебе совет, Артемка — фильтруй слова. У меня аллергия на грубости от пиздюков вроде тебя.

Зарубин тяжело дышит, сползает на пол и начинает плакать.

Фу, блядь.

— Что вам нужно?! — подобострастно заглядывает мне в глаза. — Я все скажу, клянусь… Только не бейте… больше.

— Я уже задал вопрос.

— Евсеев.

Ожидаемо.

— Когда он на тебя вышел?

На трусливое затянувшееся молчание в ответ хорошо влияет простое покашливание.

— Полгода назад! — моментально раскалывается Зарубин. — Не он лично, но… его люди. Я не хотел! Я думал, что…

— Чем он тебя нагнул?

Речь Зарубина превращается в бессвязный кисель, но суть я улавливаю — у Артемки есть специфические пристрастия, о которых он предпочитал бы не распространяться. Видео с его «увлечениями» попало в руки Евсеева — классика, я бы сказал. Ну и по мелочи — махинации с налогами, оффшоры, ничего нового.

— У меня не было выбора! — пытается оправдаться Зарубин.

— Ну это понятно, — выражаю обманчивое сочувствие. — И ты решил, что собственная шкура важнее женщины и ребенка. Совесть, наверное, страшно мучила?

Он быстро кивает и поддакивает, хотя мы оба в курсе, что это пиздеж чистой воды.

— Я не хотел ей вреда! — Зарубин снова срывается на крик. — Он сказал, что ее только потрепают и…

Я снова встаю.

Протягиваю руку, хватаю его за волосы и с наслаждением — на этот, блядь, раз, да, именно с наслаждением — впечатываю зарубинское лицо в стеклянную столешницу кофейного столика.

Нос ему теперь будут вытаскивать пинцетом.

Я наклоняюсь к его уху и говорю очень тихо, уверенный, что он услышит каждый звук:

— Маленький бесплатный совет на будущее. Мужик, если выбор стоит или он, или тот, кто слабее, берет яйца в руку, становится в боевую стойку и держит удар. Даже если противник больше, страшнее и сильнее. Даже если это стопроцентная смерть. Не готов жить по таким правилам — надевай юбку и ищи себе ёбаря, который будет за тебя заступаться.

Зарубин что-то мычит — и теряет сознание.

Я выхожу, на ходу прихватив салфетку из коробки в прихожей. Вытираю пальцы, хотя кожа от ударов об зубы заметно потрескалась, кровоточит. Хуйня. Макаров ждет там же, где я его оставил, с немым вопросом во взгляде.

Я секунду думаю. Пока вопрос с Евсеевым не решен, будет лучше, если эта мамкина царапка посидит в тишине и покое. На всякий случай.

— Оформи его.

— В СИЗО? — уточняет Макаров.

— Да. Подбрось что-нибудь серьезное. Наркоту, незарегистрированный ствол. Пусть посидит пару месяцев, пока я не закончу с Евсеевым.

Ночной воздух, наконец-то прохладный после дневной жары, приятно освежает легкие.

В крови кипит коктейль из злости и адреналина.

Нужно бы успокоиться, но получается хреново.

До того, как Волков вывел Евсеева из игры (а я уверен, что это он дал мелкому пиздюку сбежать), я успел немного потереться с этой тварью. На что он способен, я прекрасно знаю. Мысли о том, что он мог бы заполучить Санни и Ромку, превращают меня в Джека-Потрошителя без тормозов: найти, достать из-под земли, если потребуется, и убить.

Никакое другое решение этой проблемы меня не удовлетворит.

Жесткую концентрацию на работе перебивает вспыхнувший экран телефона, который я пару минут верчу в руке, пытаясь придумать для Санни отмазку, почему не вернусь ночевать. Понимаю, что формально не должен отчитываться, но знаю, что она обязательно подумает, что я просто хочу потрахаться. Но мне, пиздец, не по себе возвращаться вот таким.

Но проблема решается сама.

Соска: Душу можешь оставить себе, Аггер.

Соска: Я хочу личи.

Два слова.

Я хмыкаю, оценивая время на экране — почти одиннадцать.

Я: До утра не подождешь?

Я уже за рулем и прикидываю, что и в каком районе еще работает в это время суток. Независимо от того, что она ответит, я ей эту хрень все равно найду. Спрашиваю просто так. Потому что нравятся наши с ней короткие словесно-пиксельные перепалки.

Соска: Могу, но не хочу.

Я: Ок.

Соска: И еще манго — большой и сочный. И мини-бананы. И чернику. И кедровые орешки!

Я: И посадить под окном сорок розовых кустов, Ваше Величество? [Отсылка к фильму «Золушка»]

Соска: Хорошая собака!