Глава шестнадцатая: Санни

Я бросаю взгляд на крепко спящего в кроватке Ромку — он раскинулся на спине, как морская звезда, дышит ровно и спокойно, и минуту назад сбросил одеяльце, которое я заботливо на него накинула. В комнате комфортная температура, так что я, засунув в известное место свои мамские рефлексы, убираю одеяльце в стоящий рядом комод. Глажу по голове посапывающего рядом с кроваткой Гарма и, взяв видеоняню, выхожу из комнаты, прикрыв дверь до щелчка.

На часах уже почти полночь.

В лофте Аггера так тихо, что я слышу каждый шаг, когда через всю квартиру шлепаю по бетонному полу в сторону кухни. Ставлю чайник, достаю чашки. Потом беру апельсины и пытаюсь сделать фреш. Зачем? Для чего?

Пытаюсь занять руки, потому что за целый день в голове такая мешанина, что в маленьком пространстве моего мозга не хватает полочек, чтобы как-то все разложить и структурировать. Пытаюсь занять руки делами — рисовать что-то на планшете, но не получается. Перед глазами все время хоровод картинок: то красивые татуированные пальцы у меня на груди, то эти же пальцы, сжимающие смертоносное оружие над телом моего отца, то потом они же, мягко и безопасно прижимающие к груди спящего Ромку.

Где тут правда, боже? Во что верить? Снова поддаться на провокации тела и уступить, не задумываясь о том, что кажется слишком запутанным и сложным? Раньше я всегда так делала — если какая-то задача была невыполнимой для моей извилины, я просто переставала ее решать и бралась за то, что по силам. А сейчас я сижу в пустой кухне в квартире Аггера, одетая в один шелковый лоскуток, который с натяжкой можно назвать ночнушкой, смотрю на часы и чувствую, как мое сердце начинает выскакивать из груди, потому что его до сих пор нет. И голова рисует настолько страшные варианты «причин задержки», что хочется начинать выть уже сейчас.

Если с ним что-то случится, Санни, во второй раз ты это уже не вывезешь.

А с ним каждый день может что-то случится, потому что я знаю, во что он теперь играет. И что у него идет кровь, потому что мой Доберман — нихрена не бессмертный.

Ловлю себя на том, что за последние пять минут раз сто проверила телефон — ни сообщений, ни звонка, в сети в последний раз был ровно в то же время, когда я прислала свое последнее сообщение. Вот зачем нужно было просить его искать дурацкое личи, которое я терпеть не могу? Ну вот что я за дура такая, а?

Снова лезу в холодильник, достаю из морозилки пакет со льдом и, сделав глубокий вдох, прикладываю его к затылку. И когда кажется, что мое разбушевавшееся воображение, наконец-то, начало замерзать, раздается звук входной двери.

Мои руки дрожат, как у припадочной, когда пытаюсь незаметно запихнуть лед обратно в холодильник, но получается это только с третьего раза. На стул я буквально взлетаю, и ощущение тарахтящего в висках сердца поднимает уровень паники до наивысшей отметки.

Представляю, как сейчас зайдет, увидит в чем я — и… это будет катастрофа моей личной Вселенной. Ну типа, я же не просто так расхаживаю почти голой, а потому что после вчерашнего мне до смерти хочется дразнить этого огромного Добермана.

Я задерживаю дыхание, когда в кухню заходит Аггер, а вместе с ним — запах дождя, сигарет, сладких фруктов и самого красивого мужика на свете. На какой из них у меня во рту в диких количествах генерируется слюна, стараюсь не задумываться. Собираю волю в кулак, обещая себе не отрывать взгляд от планшета, но тут же нарушаю это обещание, потому что невозможно игнорировать огромный магнит, с противоположным полюсом. Даже кажется, что если я встану из-за стола — меня к Аггеру реально притянет по всем законам физики.

И почти сразу снова на него залипаю: на офигенные татуированные руки в закатанных рукавах рубашки, тяжелые часы на стальном ремешке, на то, как идеально брюки сидят на длинных мощных ногах. Как он моет фрукты, выкладывая на большую тарелку. Жадно впитываю исходящую от него энергию — он мотался где-то весь день, и сейчас от него фонит нерастраченной агрессией вернувшегося с удачной охоты зверя.

Момент, когда Аггер поворачивается и цепляет мой взгляд, позорно пропускаю.

И еще более позорно с шумом втягиваю воздух через нос, выдавая свои аромаманьяческие, работающие только с этим мужиком, инстинкты. Гестапо улыбается уголком губ и ставит передо мной тарелку: личи, маленькие спелые бананы, клубника, черника, манго. Уверена, в большом бумажном пакете, который остался стоять у раковины, все остальное плюс бонусы.

В теплом приглушенном свете клубника кажется почти черной и глянцевой, почему-то похожей на… кровь. И до меня только теперь доходит, что в бьющем мне в нос запахе улавливаются металлические нотки.

Мое сердце сжимается. Резко. Больно.

Взгляд перебирается с красивого фруктового натюрморта на страшно разбитые костяшки на руках. Кожа содрана, местами видны свежие, еще влажные ссадины, вокруг которых кожа напухла и местами уже покрылась синюшными пятнами.

Он кого-то бил.

Бил долго и жестоко.

— Это что? — Язык во рту еле ворочается. Мощные флешбеки из прошлого заставляют вспоминать, как эти руки готовы были за меня убить. Как эти руки не дали двум здоровенным вооруженным амбалам пристрелить несчастного пса. А что было сегодня?

— Это то, что ты просила.

— Не прикидывайся, Аггер, — злюсь — но, вместо того, чтобы начать язвить про его «дипломатические таланты», сползаю со стула, подхожу к нему и за руку тяну к дивану.

Слава богу он поддается, когда толкаю, вынуждая сесть.

Он откидывается на кожаную спинку, вытягивает свои бесконечные ноги. Рубашка на груди натянута, верхние три пуговицы расстегнуты. А взгляд падает на мои голые ноги, поднимается выше, цепляется за бретельки на плечах и задерживается на вырезе, под которым отчетливо угадываются очертания груди. Зрачки расширяются, затапливая пронзительно-голубую радужку.

— Санни, это фигня, серьезно.

— Если когда я вернусь, тебя здесь не будет, Аггер, про секс со мной можешь забыть, понял?

— Моя жопа только что приросла к дивану, — шутит Гестапо. Слегка мрачно. Выразительно опасно продолжая поглаживать фантомными касаниями мои ноги даже там, где они прячутся под коротким подолом ночнушки.

Я бегу в ванную, достаю из ящика хлоргексидин, ватные диски, пластыри — все это я заказала в первый же день, когда стало понятно, что мы с Ру застряли здесь надолго. Когда возвращаюсь, Аггер послушно сидит там же и в той же позе. Я триумфально вскидываю брови, он отвечает тем, что снова «трогает» меня глазами, заставляя инстинктивно сделать глубокий вдох и одернуть подол. Плохая идея, потому что это не сильно спасает положение, зато еще больше обнажает грудь.

Опускаюсь на колени прямо на пол перед ним. Шелк задирается, открывая бедра почти полностью, но я пытаюсь вытеснить эти мысли, сосредотачиваясь на татуированных руках.

Осторожно прижимаю смоченный в антисептике диск к разбитым костяшкам.

Аггер даже не вздрагивает. Только его пальцы рефлекторно дергаются, и холодный стальной ремешок часов утыкается мне в запястье.

— Опять стена дорогу перебежала? — тихо спрашиваю я, не поднимая глаз. Дую на ранку, чтобы успокоить жжение от антисептика.

— Типа того, — отзывается он. Голос вибрирует так низко, что этот звук отдается прямо у меня в животе — сладко, желанно. — Слишком упрямая попалась. Пришлось объяснить правила дорожного движения.

Надежды на то, что он скажет правду, у меня все равно не было.

— Ты невыносим, Гестапо. — Меняю ватный диск на новый, аккуратно очерчивая пальцами выразительные суставы.

Он молчит.

Я поднимаю голову.

Натыкаюсь на голодный собственнический взгляд.

Сверху вниз.

Медленно осознаю, что с этого ракурса ночнушка безнадежно сползла вперед, открывая более чем отличный вид на ложбинку между грудей и ореолы сосков, которые отчетливо просвечивают сквозь шелк.

Кадык на покрытой чернильным «воротником» шее пару раз судорожно дергается.

Мой, кажется, тоже.

Свободная аггерская рука ложится мне на затылок. Пальцы жестко впиваются в волосы, слегка натягивая и заставляя смотреть прямо ему в глаза.

Память тела — страшная штука. Мой мозг может сколько угодно орать о ненависти, об отце, о разрушенной жизни, но кожа на моей шее до сих пор горит там, где вчера были его губы. Между ног до сих пор держится тяжелая пульсация неудовлетворенности. Я, блядь, охренеть как сильно хочу этого мужика. Какой смысл строить из себя неприступную крепость, если ключи от всех ворот давно в руках со сбитыми костяшками?

— Ты не представляешь, насколько близко я сейчас к тому, чтобы сорвать с тебя эту тряпку… — Аггер словно читает мои мысли: делает вдох сквозь сжатые зубы, еще сильнее сжимает пальцы на моем затылке и заставляет приподняться на коленях. — И разложить прямо на полу.

— Хваленая немецкая выдержка тоже дает сбой? — Я ухмыляюсь, чувствуя, как его грубое честное признание плавит мой пульс и последние «нельзя».

— Да нахуй выдержку, Соска. — Он выпускает мои волосы, перехватывает подмышки и буквально дергает на себя. Шелк ночнушки шуршит, задираясь до самой талии. Секунда — и я уже сижу верхом на его бедрах. Моя промежность, прикрытая лишь прозрачной полоской стрингов, с размаху впечатывается в его ощутимо твердый пах. — Я потрахаться с тобой хочу — просто пиздец.

Шелк моей ночнушки задирается на талии бесполезными складками.

Мне нужна секунда, чтобы понять, что не просто сижу на нем сверху, а слегка ерзаю, наслаждаясь тем, как он в ответ плотнее смыкает челюсти и пальцы на моих ребрах.

На мне все еще два лоскутка одежды, но под поплывшим почти черным взглядом чувствую себя абсолютно голой. И абсолютно пропавшей.

Аггер не двигается. Только удобнее откидывается на спинку дивана — очень большой и собранный, как арбалетный болт перед выстрелом. Мои ладони упираются ему в грудь, слегка царапают нагретую телом ткань рубашки. Кончики пальцев чутко реагируют на тяжелое дыхание, бушующее за его ребрами, как ураган.

Хочется, чтобы снова запустил пальцы в волосы.

Сжал.

Притянул.

Трахнул языком — сначала губы, потом — ниже.

В голове внезапно вспыхивает понимание, какое «открытие» его ждет. Сначала кажется, что это даже забавно, а потом в голову лезет паника — а что, если…?

— Я не буду делать ничего такого, чего ты сама не хочешь, — говорит Аггер, спуская ладони мне на талию. Трактует мою панику по-своему.

— Серьезно? — откладываю страхи до минуты истины и вместо этого совершаю еще одно мягкое круговое движение на его бедрах. — Даже если я пожелаю тебе спокойной ночи и променяю на компанию подушки?

Он прикусывает губу, прикрывает глаза и спускает ладони еще ниже.

Поверх ткани поглаживает круглые тазовые кости — и выразительно двигает мной вперед-назад. Сразу несколько раз, плавно прижимая к своему вставшему члену максимально плотно. Я всегда была для него маленькой и податливой, и хоть наш секс ограничился всего парой дней, я до сих пор помню, как эти руки умеют крутить меня, словно игрушку из секс-шопа.

— Я надеюсь, Соска, что прежде, чем променять меня на бесполое, набитое какой-то эко-херней существо, ты дашь мне возможность предъявить аргументы в свою пользу.

Когда снова толкает меня вверх, добавляю немного плавности в это движение, воображая, как классно было бы ощущать его член между складками, просто сидя на нем и раскачиваясь.

Возможно, довести его так или…

Моя мысль срывается без логического окончания, потому что Аггер подтягивает меня чуть выше, пальцами опускается до внутренней части бедер, слегка задевая края белой полоски стрингов. Не трогает — просто гладит, растирая очень чувствительную кожу на сгибах.

Я всхлипываю — слишком громко.

Он моментально садится, прижимаясь ко мне лбом.

Впитываю хищный, оголодалий взгляд из-под ресниц, пока предупреждающе шепчет мне в губы:

— Тихо, Соска. Громкие звуки сегодня под запретом. Второй облом мой член не переживет. Будешь шуметь — придется зажать тебе рот и сможешь только мычать. Поняла?

В моей голове его слова рисуют настолько пошлые картины в духе какого-то «жесткого порно», что я снова всхлипываю, но на этот раз успеваю приглушить звук глотком.

Но его предупреждение уже бьет прямо в кровь, до предела ускоряя пульс.

Веду ладонями по твердой груди, сминаю рубашку, подбираюсь к пуговицам.

— Я на ногах вес день, — Аггер перехватывает мои запястья, на мгновение тормозит мой азарт. — Надо в душ.

— Знаешь что? — Сбрасываю его руки (хоть он не особо сопротивляется), наклоняюсь к его шее, втягиваю запах и пробую на вкус солоноватую кожу. Вкусовые рецепторы моментально взрываются, посылая сигналы по всему телу, в кончики пальцев и между ног. — Не у одного тебя кое-что лопнет, если придется останавливаться. И… мне нравится как ты пахнешь. Можешь считать меня извращенкой.

Наверное, я говорю что-то очень правильное, потому что в ответ он перестает сопротивляться и дает доступ к рубашке. Боже, как тяжело справляться с проклятыми маленькими пуговицами, вытаскивать их из петель, когда хочется уже сейчас, быстрее…

Когда ткань, наконец, расходится в стороны, обнажая широкую, покрытую короткими темными волосками грудь, я сначала с шумом выдыхаю через ноздри… а потом замираю, потому что взгляд натыкается на то, чего там раньше не было.

Шрамы крест-накрест, с белесыми метками от стежков.

Это… осталось у него от пули.

На спине — такой же, но гладкий и маленький как пятикопеечная монета. Весь ужас — здесь, на груди, как раз будто на сердце.

Я закусываю губы, рефлекторно тянусь к страшному следу, но Аггер не дает мне зависнуть: перехватывает руки, заводит мне за спину, выгибая мое тело вперед. Заставляет прогнуться в пояснице так, что шелк предательски плотно очерчивает вставшие соски.

И с рваным тяжелым выдохом целует.

Грубо сминает губы, раскрывает, толкает внутрь язык.

Я всхлипываю, задыхаясь от невозможного сочетания горького вкуса сигарет, соли с его кожи, которая до сих пор осталась на моих губах, и почему-то привкуса железа с его разбитых пальцев. Или это адреналин?

Глотаю воздух из его легких и пошлые толчки языка, очерчивающие краешек моих зубов.

Хочу освободиться, чтобы прижать к себе крепче, но его хватка на моих запястьях буквально, как стальной наручник. И он держит меня, как добычу.

Я готова отдать свой рот для всего на свете, но сейчас ему, кажется, достаточно просто поцелуев.

Все мои чувства до боли обострены и хочется кончить просто от того, что сижу на его коленях, как беспомощная кукла для его удовольствия.

— Не смотри туда, — предупреждает Аггер, когда взгляд непроизвольно снова тянется к шраму на его груди. — Смотри на меня.

Его свободная рука скользит ниже: с талии на бедро, под шелк ночнушки.

Пересматриваемся, без слов понимая, что раздеваться совсем — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Поэтому он запускает пальцы под ткань, подхватывает тонкое кружево стрингов. Тянет, наматывает на пальцы, я всхлипываю — ткань с треском лопается и ее остатки летят куда-то в темноту.

Я привстаю на коленях.

Жадно наблюдаю, как Аггер, чуть приподняв бедра, расстегивает ремень и ширинку.

Не раздевается до конца — просто стягивает брюки и боксеры до середины бедер, освобождая член.

Я сцеживаю воздух сквозь зубы, с трудом подавляя желание потрогать его пальцами.

У него красивый член, просто охуенный: ровный, пульсирующий, перевитый гладкими венами. Набухшая головка влажная от выступившей смазки. Я тяжело и жадно дышу, облизываю губы, вспоминая, как он с трудом помещался у меня во рту.

А потом беспокойно ерзаю, потому что последний секс у меня был… с ним, еще до родов. Очень давно. И я понятия не имею, как сейчас ощущается мое тело. Возможно… как-то иначе?

— Эй, что такое, Санни? — Аггер мягко, на настойчиво усаживает меня обратно, берет паузу, чтобы мы оба выдохнули, пока я снова не начинаю ерзать по его стояку своими влажными складками. — Передумала?

— Нет, просто… — Кладу ладони ему на плечи, собираю в кулаки ткань рубашки, чувствуя, что покрываюсь проклятым раскаленным стыдом от лобка до самой макушки. — Я просто… не уверена, что после родов… для тебя… все будет ощущаться, как… раньше…

— Санни… — Сбитые пальцы снова сгребают мои волосы у затылка. Но сейчас — нежнее, притягивая голову для поцелуя. — В тебе охуенно все. Не может быть по другому.

Я выдыхаю — и снова набираю полные легкие воздуха, когда чувствую неумолимое скольжение шершавых пальцев вверх по бедру, до лобка.

Острожное касание — и мы оба снова замираем, потому что он дотрагивается до моего маленького металлического «секрета».

Аггер резко опускает взгляд вниз. В полумраке лофта, на лобке тускло поблескивает маленькая серебряная штанга с двумя круглыми шариками.

Я сделала пирсинг примерно через год после родов.

У меня было столько загонов в голове по-поводу ощущения тела, которое казалось то моим, то совсем чужим. Я неумолимо, независимо от своих желаний и попыток что-то сделать, менялась. Мне отчаянно требовалось вернуть контроль над собственным телом, сделать хоть что-то, чтобы остановить стремительно таяющую с каждой новой растяжкой уверенность в том, то я все еще красивая.

— Блядь, Соска… — Ноздри Аггера широко раздуваются, губы приоткрываются в легком шоке, пока он внимательно смотрит вниз. Большим пальцем скользит от верхнего маленького шарика, который наполовину «утоплен» в кожу — до нижнего, чуть крупнее, на стыке половых губ.

— Что? — Я боюсь дышать и шевелиться. Ловлю панику от того, что сейчас услышу… я не знаю что. Что у него не стоит на такую «экзотику»? — Не нравится?

— Ты шутишь, что ли? — Он слегка трогает нижний шарик, заставляя дернуться от первых впечатлений. Внимательно следит за тем, как реагирую, когда надавливает чуть сильнее. А я внезапно чувствую, что маленькая стальная штанга, которая до этого момента никак не «заявляла» о своем существовании, словно настраивается на его волну. — Охуенно. Бля-я-я-я…

Я счастливо выдыхаю, обхватываю его лицо ладонями и целую, выталкивая в горячий рот восторженный стон от поглаживаний внизу.

— Что мне делать, Соска? — Аггер собирает пальцами влагу вокруг моего входа — и снова поднимается выше, делая шарик скользким и удобным, чтобы перекатывать его пальцем. — Тебе не больно?

Не в силах произнести ни звука, мотаю головой — нет, не больно.

— Как тебе нравится? Покажешь?

— Я не знаю, — мне не стыдно в этом признаваться. — Я… боюсь, что практического опыта в обращении с этим девайсом у меня нет, так что придется выяснять опытным путем, Гестапо.

Он сначала хмурится.

Как будто перемалывает вполне понятный смысл в дебрях моего путаного словесного потока.

А когда осознает — снова надавливает на шарик, уже смелее, покатывая его по кругу.

От сладкого шока вскрикиваю, прячу лицо у его ключицы, пытаясь сдержать дыхание. Кажется, что все нервные окончания между ног покрываются искрами.

Это одновременно и странно, и немного больно… и абсолютно невероятно.

— Ух ты… — Аггер хрипло смеется, пробуя новые поглаживания и заставляя меня буквально плавиться на его коленях. — Прикинь, как будет языком, м-м-м?

— Боже, трахни меня… — начинаю скулить, потому что для моего воспаленного воображения такое «топливо» — это слишком.

Он приподнимает меня за бедра, направляя головку члена к моему входу.

Я чувствую его сумасшедшую твердость, но рефлекторно сжимаю колени.

Хочу его до безумия, но у меня слишком долго никого не было — и тело реагирует стыдом и легким протестом.

— Раздвинь ноги, Санни, — Аггер отводит мое колено. — Давай. Садись.

Я подчиняюсь.

Медленно опускаюсь на член, впитывая взглядом вид татуированных пальцев, придерживающих его у самого основания.

Первое проникновение ощущается, как раскаленное плотное растяжение.

Я стону, прикусываю колючий подбородок и плотно обвиваю руками широкие стальные плечи.

— Не спеши, — аггерские пальцы гладят меня по внутренней стороне бедра, расслабляя напряженные легкой паникой мышцы. — Все хорошо… я остановлюсь, когда скажешь… Я не сделаю тебе больно…

Но на самом деле он делает мне охуенно — просто тем, как успокаивает и как сорванно, на пределе, дышит.

Я делаю глубокий вдох, расслабляя мышцы таза. И медленно опускаюсь еще ниже.

Металлический шарик пирсинга, зажатый между моим лобком и его лобковой костью, при каждом микроскопическом движении трется об его кожу и перекатывается во мне. Металл передает каждое касание его тела, наращивая мое собственное возбуждение.

Снова и снова, пока я не начинаю бессовестно сильно течь и двигаться быстрее.

Аггер считывает мою реакцию, подает бедра навстречу, помогая насажиться на его член глубже, жаднее.

И сам начинает толкаться снизу вверх. Ритмично. Настойчиво.

Перехватывает мои бедра ладонями, продавливает до конца, заставляя вскрикнуть от того, как стальной ремешок часов врезается в нежную кожу. Когда матерится сквозь зубы, пытаясь их снять, отчаянно мотаю головой — нет, не надо, мне нравится, мне так сильно все нравится…

Я знаю, что долго не выдержу.

Что кончать на нем буду позорно громко — и отдаю себя для всего, что он хочет, даже если сейчас его толчки становится жесткими, глубокими и ощущаются где-то возле пупка.

Меня сносит частыми яркими вспышками под кожей.

Сразу во всем теле, словно сработали микроскопические сладко-болезненные заряды. Я кричу, но Аггер моментально зажимает мой рот ладонью, заглушая звук разбитыми пальцами. Каждая мышца внутри меня буквально вибрирует, сжимается вокруг его твердого и как будто ставшего еще больше члена.

Аггер судорожно дышит и сглатывает, пока вбивается еще сильнее, так, что яйца влажно шлепают по моей промежности.

Дает мне прожить каждую секунду и дрожь, а потом перехватывает за талию, приподнимает, выдергивает член — и снова прижимает к своей груди.

Я всхлипываю от ощущения потери, но оргазм сделал мое тело слишком мягким, и неспособным сопротивляться. Все, на что я сейчас способна — просто дышать и млеть.

Аггер перекладывает меня на диван рядом. Я лежу, раскинув ноги, не в силах даже пошевелиться. Все тело горит. Между ног сладко ноет.

Я открываю глаза и смотрю на самого красивого в мире мужчину.

Он тяжело рвано дышит, грудь ходит ходуном.

Покрытый моей смазкой член подрагивает и ударяется в мускулистый живот.

Мы с Аггером смотрим друг на друга.

Голубые глаза «спрашивают» разрешения — я вместо ответа задираю край ночнушки выше, обнажая живот и грудь.

Он обхватывает член разбитой ладонью и начинает быстро, ритмично дрочить.

Длинные татуированные пальцы со сбитыми костяшками обхватывают ствол.

Стальной ремешок часов металически позвякивает в такт движению кулака.

Это невероятно красивое и очень пошлое зрелище.

Это настолько охуенно, что вместе с тем, как на мой живот и соски брызгает горячая густая сперма, я ловлю свой второй оргазм — в голове, в мозгу, в центре, который навсегда будет занят только этим зверем.

В комнате пахнет сексом, потом и мускусом.

Аггер падает на диван рядом со мной, утягивая к себе на грудь. Его сердце стучит как сумасшедшее, вбивая в мою щеку рваный ритм.

Я лежу на его плече, трогая края шрама кончиком пальца. Он шершавый и жесткий.

— Знаешь что? — Предательски падающий на меня сон заставляет заплетаться язык.

— Что, Соска? — Аггер целует меня в макушку, медленно выдыхая в волосы.

— Ты очень ебабельный.

Аггер на мгновение замирает, а потом тихо, рокочуще смеется. Этот звук настолько приятно вибрирует в его груди, что мои губы самопроизвольно улыбаются.

— Я думал, говорить такое — это чисто мужицкая тема, — татуированные руки сжимаются вокруг меня в безопасное кольцо.

Я так много хочу ему сказать.

Того, что говорить нельзя, потому что что-то из этого слишком сложная правда, а что-то — слишком откровенная пошлятина. Например о том, что мне нравилось смотреть, как он дрочит. Что для меня он весь — один сплошной оргазм, который я готова поглощать без перерыва.

Что я очень боюсь снова его потерять.

Что потребность делать с ним самые невообразимые, подвергаемые цензуре даже в порнухе вещи, нужна моему телу больше, чем потребность дышать.

Что люблю его — очень-очень. Больше, чем раньше — в бесконечной степени…

Хорошо, что меня действительно неумолимо клонит в сон, и большинство этой чуши к утру развеется из моей головы, как дым.

— Патриархата в наших отношениях не будет, Аггер, — снова зеваю, удобнее устраивая голову у него на груди. Мое тело так отвыкло от оргазмов, что чтобы переварить последствия первого за четыре года, ему требуется выключить все остальные системы. Ничем другим объяснить это внезапное желание превратиться в ореховую соню, я просто не могу. — Еще хочу…

— Чего?

— Трахаться, — зеваю, — и делать с тобой ужасно неприличные вещи, Гестапо.

Мои мысли становятся очень вязкими, но когда забрасываю ногу ему на живот, все равно ощущаю под лодыжкой каменную эрекцию. Кажется, мои признания производят на Аггера неизгладимое впечатление.

Мне хочется пошутить на эту тему, но я официально признаю тот факт, что не в состоянии собрать солянку из слов в голове — в осознанные предложения.

— Ты можешь делать со мной все, что захочешь, Соска. — От его дыхания у виска по чувствительной коже головы разбегаются мурашки.

— И еще нам нужны… правила…

Я закрываю глаза, недоговорив, и капитулирую перед эйфорией.