Глава семнадцатая: Аггер

Санни на мне вырубается почти сразу.

А я еще какое-то время лежу на диване, придавив затылком подлокотник, и боюсь пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Смотрю в потолок и пытаюсь осознать, что тяжесть на груди — не привычное чувство одиночества, а непривычное тепло, которое сложно описать чем-то кроме скупого «наконец-то»…

Только примерно через полчаса, убедившись, что Санни крепко уснула, отношу ее в спальню. Она даже почти не реагирует, когда снимаю с нее ночнушку и быстро, пока взгляд на ее обнаженное тело не сделал из меня маньяка, накрываю покрывалом. Ложусь рядом — и она тут же подбирается к моему боку. Я в ответ обхватываю тонкое тело и вдыхаю запах, который, наконец-то, больше не плод моей воображения.

Я сплю не очень глубоко, потому что даже сквозь сон чувству ее дыхание у себя на ключице и как смешно сопит, иногда пуская слюни мне на плечо. Наверное, даже если бы как улитка измазала меня всего, я бы все равно спрятал все платки и салфетки.

Мне нравится ощущать ее всем телом. Каждым шрамом. Каждым квадратным сантиметром своей жесткой кожи. Тонкая нога приятной тяжестью ощущается поверх моего поврежденного бедра, и эта интимность глушит постоянную, непрекращающуюся агонию в суставе лучше любого обезбола.

Пару раз за ночь встаю — чтобы напоить Ромку и сводить его в туалет. И каждый раз, когда возвращаюсь — Соска обратно ко мне прилипает.

Охуенное чувство.

Мир за пределами этих стен может официально идти нахуй, взрываться и гореть синим пламенем — плевать. Все мое находится здесь. Под моими руками и рядом в кроватке.

Живое. Настоящее.

Я все-таки забываюсь где-то под утро, но первая вибрация на прикроватной тумбочке моментально приводит рефлексы в боевую готовность. Пальцы перехватывают телефон до того, как он успевает издать второй зудящий звук. На экране имя «Макаров».

Сбрасываю.

Осторожно высвобождаю руку из-под головы Санни, заменяя свое плечо подушкой. Она недовольно хмурится во сне, что-то бормочет подтягивает под себя одеяло, обнажая полоску веснушчатой спины. Задерживаюсь взглядом на темной отметине на плече, мысленно ругаю себя за слишком грубые лапы, хотя и близко не помню, когда именно это сделал — желание все время крепко держать Санни в руках стало всепоглощающим еще до того, как увидел ее в ночнушке.

Выхожу в коридор и перезваниваю.

— Говори. — После бессонной ночи голос неприятно режет даже собственный слух.

— Проблемы в «Южном», — Макаров говорит быстро, по-деловому. — На терминале.

Я тру переносицу, чувствуя, как внутри закипает глухая злость.

Сука.

«Очень» вовремя.

— Кто конкретно там зашевелился? — иду вглубь гостиной, то и дело оглядываясь на дверь — оттуда показывается сонная морда Гарма и цокот его когтей по бетону послушно следует за мной.

— Смирнов.

Этого товарища я в прошлом году отодвинул от распределения зерновых квот.

По «вежливой» просьбе Волкова, в рамках нашей «программы» перераспределения кормушек.

Это было не самое легкое задание, но я справился, хотя пришлось некоторым образом запачкаться — даже с силовой «крышей» за спиной не так-то легко отодвигать жирных свиней от вкусных сытых кормушек. Целый год этот боров молчал, хотя я был уверен, что очухается и попытается переиграть обратно. В нашем деле год — это считай все: или сразу отбиваешь свое — или отваливаешь. И Смирнову, как старому игроку, это известно не хуже меня.

Это всплытие — не про попытку снова вернуться в игру.

И то, что сейчас я ему уже не по зубам — тоже хорошо понятная Смирнову история.

Ну-ну.

На часах половина шестого, я присаживаюсь на корточки, глажу Грама и, прикрыв динамик ладонью, шепотом говорю: «Гулять». Он молнией несется в гостиную и возвращается с поводком и ошейником в зубах.

Жду, пока Макаров закончит с деталями по порту — достаточно серьезными, чтобы было понятно, что без моего личного присутствия там нихера не решится. А это минимум пара дней.

— Понял. Машину к семи часам. Подготовь документы по терминалу, изучу по дороге.

Мне пиздец не по себе, что Санни и Ромку придется оставить без моего присмотра на двое суток. Охрана Макса сработает идеально, тут без вариантов, но внутри все равно скребет неприятное, самцовое беспокойство. Пока над головой Евсеева-младшего не будет двух метров мирной земли, я никогда не буду на сто процентов за них спокоен.

Я быстро натягиваю серые тренировочные штаны, любимые беговые кроссовки и мешковатую футболку. Гарм сидит у двери, вытянув шею, и послушно дает застегнуть ошейник. Поводок застегиваю вокруг себя — в такое время на улице обычно бегают только такие же полоумные как я, так что можно дать псу немножко свободы.

Утренний город в это время еще пустой и заспанный, сегодня пасмурный. Улицы затянуты поднимающимся над водой туманом и в воздухе приятно пахнет мокрым асфальтом от «поливалок».

Мы бежим по набережной. Галоп Гарма — ровный и сильный, когти глухо цокают по прорезиненному покрытию беговой дорожки. Я бегу тяжелее: с утра бедро всегда особенно неприятно тянет. Кость отзывается тупой судорогой на каждом шаге. Но я не сбавляю темп. Наоборот. Нагружаю себя сильнее, заставляя легкие гореть от недостатка кислорода. В некоторой степени мне нужна эта боль.

Она дисциплинирует.

Помогает вернуть контроль над процессом.

Через сорок минут мы вваливаемся в квартиру — я в насквозь мокрой футболке, Гарм с языком до пола и с шерстью, которая поблескивает от осевшего тумана.

Осторожно захожу в комнату — Санни спит в той же позе, в которой я ее оставил, с раскрытым ртом и маленьким влажным пятном на подушке.

А вот Ромка уже проснулся: сидит в кроватке, обхватив маленькими ручками бортики и сосредоточенно смотрит в потолок — волосы стоят дыбом, щеки после сна припухли и заметно порозовели. На лице — сложная гамма эмоций, как будто он решает: начать кричать или еще немного подумать о жизни.

— Привет. — Стараясь его не напугать, присаживаюсь возле кровати.

Малой вздрагивает, переводит на меня свои — абсолютно мои — глаза, и его лицо мгновенно озаряется улыбкой.

— Сася! — отзывчиво тянет ко мне руки, от нетерпения сжимая и разжимая кулачки.

Подхватываю его на руки, чувствуя тягучую, моментально выходящую за берега нежность, от которой у такого грозного мужика, как я, должны были бы атрофироваться все боевые рефлексы. Но эффект получается обратный — ради этой улыбки я готов перегрызть горло любому. Методично убирать всех, кто хотя бы попытается косо посмотреть на моего сына, мою женщину и даже на моего пса.

— Доб-лое утр-р-ро, — Ру заинтересованно трогает ладошками мои мокрые волосы. С буквой «р» у него до сих пор трудности, но мне нравится, как он все равно старается хотя бы иногда выдавать правильный чистый звук. А сейчас звучит как смешной маленький моторчик.

— Идем смывать сон, рычалка.

Гарм послушно семенит за нами в ванную.

— Сначала собаке лапы, — объясняю Ромке, усаживая его на мраморный бортик душевой кабины.

Малой с интересом наблюдает, как я беру душ и теплой водой смываю грязь с мощных лап добермана. Гарм стоит смирно, только изредка облизывает Ромке колено, заставляя мелкого заливается смехом. Этот звук — самый лучший саундтрек в мире.

Потом мы моемся сами. Я принимаю быстрый душ, а Ромка с удовольствием подставляет маленькие ладошки под теплую воду, брызгается и смеется, когда мою ему голову. Мы вместе чистим зубы. Выдавливаю немного детской пасты на его маленькую щетку, и мы оба беремся за дело.

Я — двухметровый шкаф в татуировках и шрамах, и он — трехлетний карапуз на специальной подставке, старательно повторяющий за мной каждое движение. Сдвигает брови и сосредоточенно сопит. Вычищает зубы очень усердно, как маленький акуленок. Показывает, но я мотаю головой — неа, еще давай, нужно лучше.

Когда беру триммер, чтобы привести в порядок щетину, тут же хлопает себя по щекам и просит:

— И мне!

Выключаю машинку и аккуратно провожу по его щекам, делая вид, что правда брею. Ромка восторженно вздыхает — а у меня дурная улыбка до ушей.

— Молодец, чемпион, — вытираю его лицо полотенцем и беру на руки. — Идем готовить завтрак.

На кухне усаживаю Ромку в высокий стульчик у «острова».

— Что будем есть? — спрашиваю я, разглядывая наполнение холодильника. На полке в маленьких контейнерах из фольги — сырники, куриная отбивная под пармезаном, салаты. Наш с Санни завтрак.

— Ка-шу! — Ру барабанит ладошками по пластиковому столику. — С ба-баном!

С буквами у него иногда такие промахи, что я тихонько ржу в кулак.

— С бананом, значит.

Ставлю наши с Санни завтраки в духовку, Гарм получает свое мясо и витамины, а я зависаю над полками — достаю молоко, овсяные хлопья с верхнего ящика. На тарелке на столе гора фруктов, к которым ни я, ни Санни, вчера так и не притронулись.

Проблема в том, что я в своей жизни готовил только армейский концентрат, яичницу на скорую руку и… доставку. Как варить кашу для ребенка, чтобы она не превратилась в строительный клей, я не имею ни малейшего понятия.

— Ну, Роман Александрович, как думаешь — справимся? — подмигиваю сыну и он охотно кивает — часто-часто, как смешной гном.

В телефоне вбиваю в поиске ютуба «Как сварить овсяную кашу для ребенка».

Нахожу какое-то видео, где женщина с приятным голосом подробно объясняет процесс.

Нахожу у себя примерно похожую посуду, сначала быстро просматриваю весь процесс, тихо радуясь, что это выглядит несложно и довольно быстро, а потом смотрю с самого начала, уже старательно повторяю шаг за шагом: стакан молока в кастрюлю, полстакана хлопьев, немного соли. За это же время я бы с закрытыми глазами разобрал и собрал автомат, блин.

Ромка внимательно следит за моими манипуляциями.

— Сася, а ка-ша будет кусная? — спрашивает он, наклоняя голову набок.

— Самая лучшая в этом полушарии, — усмехаюсь, помешивая кашу венчиком. — Сейчас устроим тебе кулинарный шедевр.

Мы болтаем. Точнее, Ромка рассказывает про то как лепил из глины Гарма (эта страшная смешная колбаса официально стоит на моем рабочем столе в офисе!), как они вчера с мамой гонялись за улитками, и как он помогал ей в салоне, принося мелок.

Я слушаю, серьезно киваю, стараясь не засмеяться на каждый его промах в буквах и как восторженно рассказывает о вещах, которые взрослым кажутся ерундой, а трехлетке — настоящей магией. Успеваю поймать молоко за секунду до того, как сбежит.

Пиздец, кайфово.

Никогда не задумывался о том, как ощущается отцовство, но если бы спросили сейчас, сказал бы, не задумываясь, что это не пафосные слова про гены, продолжение рода и наследие, а каша, сонный ребенок и запах теплого молока на кухне.

Выкладываю кашу на Ромкину тарелку с бегемотом. Пока остывает, нарезаю кружочками банан (как женщина на видео), выкладываю сверху и добавляю пару ягод черники.

Получается даже красиво. Вроде.

— Держи, кенгуренок, — ставлю перед Ру тарелку и его маленькую круглую ложку.

Каша уже не горячая, но Ромка все равно осторожно дует, прежде чем попробовать.

— Вкусно! — выдает вердикт — и я, наверное, слишком выразительно с облегчением выдыхаю, потому что Ромка начинает смеяться и приходится вытирать кашу с его подбородка.

И одновременно с писком выключившейся духовки, слышу сзади тихий шорох шагов босых ног.

Оборачиваюсь.

Санни сонная и растрепанная, в моей огромной футболке и со следом от подушки на щеке. И глаза она трет кулаками, совсем как Ромка.

Улыбается, оценивая картину.

— Доброе утро. — Голос у нее такой сонный и такой уютный, что если бы не малой — схватил бы и потащил обратно в постель. Будить — и снова укладывать спать. — У вас тут вкусно пахнет.

— Сася сделал ка-шу! — Ромка готов поделиться и протягивает ложку.

Пока Санни пробует, я включаю кофемашину и выкладываю наши завтраки на тарелки.

— Вкусно, — выносит вердикт Санни, воруя чернику у Ромки из-под носа. На меня смотрит, чуть вскинув брови, с легкой привычной стервозностью, без которой я эти зеленые глаза уже не представляю. Ей это ужасно идет. — Заслуживает звезду Мишлен.

Я театрально откланиваюсь.

Ромка смеется и заталкивает в рот ломтик банана.

Когда кофе готов, я беру чашку и подхожу к ней, намеренно становясь ближе, свободной рукой чуть разворачивая спиной к Ромке.

— Что такое, Аггер? — Санни пытается и дальше так же беззаботно улыбаться, но я замечаю легкую тень румянца на скулах, когда наши пальцы сталкиваются в короткой борьбе за чашку.

В узком пространстве между нами ощущается вчерашняя ночь.

Мои пальцы до сих пор на ее бедре — поглаживают поверх футболки круглую тазовую кость.

Румянец Санни становится ярче, губы приоткрываются, но она тут же прихватывает их зубами и снова поднимает брови, молчаливо требуя ответить на вопрос.

Бросаю короткий взгляд на Ромку — он сосредоточенно ковыряется в каше и на нас не смотрит. Это всего несколько секунд, поэтому я, наклоняясь к уху Санни, говорю вкрадчивым, предназначенным только для нее шепотом:

— Мне понравился апгрейд, Соска. Хочу посмотреть, как ты сама с ней играешь. Ты же играешь, м-м-м?

Краска на ее коже становится еще ярче, взгляд наполняется зеленым огнем, а губы впиваются в чашку.

— У детей отличный слух, если ты забыл! — шипит она, стараясь не повышать голос.

— Ну, либо это не относится к нашему, либо он отлично маскируется, — улыбаюсь, стараясь не выпускать Ромку из поля зрения. Та еще задача, учитывая, что у меня снова встал, и чтобы хоть немного облегчить давление, приходится прижаться к ее животу.

Хорошо, что несмотря на всю «полосу препятствий», боевые рефлексы всегда со мной, и я успеваю поймать чашку за секунду до того, как она выскользнет из ослабевших пальцев Санни.

— Ты… — Она тяжело дышит, вряд ли замечая, что одновременно с возмущением сама подается вперед, усиливая трение. — Ты помнишь, что я вчера сказала?

— Что у тебя на меня большие и очень серьезные планы?

— Нет, Аггер, я про серьезные вещи.

— Ты такая милая, когда возмущенно сопишь, — не могу не поддеть. Наверное, это тоже последствия вчерашней ночи и адреналинового отката. Чувствую себя мягким, как будто если в меня ткнуть — останется вмятина.

— Нам нужно установить правила, Аггер, — Санни пытается быть серьезной и начинает говорить быстрее, как будто пытается убедить саму себя. — Мы с Ромкой живем здесь временно, забыл? И у нас с тобой не отношения, а просто… ну, допустим, хороший секс для здоровья.

Я вздыхаю, оставляю чашки на стойке и отхожу, чтобы не давать волю рукам, которым очень хочется сгрести Соску в охапку и сделать так, чтобы в ее голове просто не осталось пространства для глупостей. Но для нее это важно, раз уже дважды поднимает эту тему.

— Ок, Санни. Обсудим твои правила и любой пункт договора, если хочешь, но после того, как вернусь.

Санни, мгновенно морща лоб, замирает с чашкой у губ.

— Вернешься? Ты куда-то уезжаешь?

— Да. Рабочие вопросы. Возникла проблема, которая требует моего личного присутствия. Меня не будет пару дней. С вами останется охрана и Макс. Без них из квартиры ни ногой.

Санни поворачивает ко мне спиной, но я все равно успеваю заметить, как она кусает уголок губ. А потом просто ловлю движение плечами, как будто тяжело вдохнула.

Расстроилась? Боится оставаться одна, даже с охраной? Или просто… не хочет, чтобы я уезжал?

— Ясно, — сухо бросает через плечо. — Больше свободного пространства.

Мне действительно нужно ехать. На часах без десяти семь. Макаров будет под подъездом ровно в назначенное время.

Я быстро собираюсь. Бросаю в дорожную сумку пару чистых рубашек, белье, зарядку.

Когда выхожу в прихожую, Санни резко спохватывается и начинает делать вид, что очень занята мытьем посуды, хотя посудомойка стоит рядом пустая.

Все свои замечания по этому поводу держу при себе.

Чмокаю Ромку в макушку и он тут же крепко, как обезьянка-капуцин, в меня цепляется. Мне нравится, что в последнее время он делает что-то такое уже как будто рефлекторно.

— Вы с Гармом остаетесь за старшего, — говорю так, словно действительно вручаю ему чрезвычайные полномочия. — Охраняете маму, ладно?

— Хорошо! — Ромка довольно улыбается. — Пока, Сася!

Мне очень не хочется уезжать без взгляда Санни на прощание. Мозг понимает, что мы расстаемся не на век — хотя ровно так же я думал, когда оставлял ее сонную в кровати, а вечером брал штурмом особняк Захарова — и что, в общем, никто не обещал, что один секс кардинально изменит наши отношения. Но все равно хочется забрать с собой хоть что-то.

Но границы между нами — наверное те, о которых мне еще предстоит выслушать целую лекцию — ощущаются как невидимое упругое поле. Как будто чем больше усилий я приложу, чтобы к ней придвинуться — тем дальше меня отшвырнет силой сопротивления.

Ладно, Соска. Пусть будет так. Нам обоим нужно время, чтобы остыть и переварить эту ночь.

Я беру сумку, разворачиваюсь к двери.

Рука уже ложится на тяжелую металлическую ручку, когда за спиной раздается тихий, как будто треснувший голос:

— Аггер…

Оборачиваюсь.

Она делает пару шагов навстречу — на физическое расстояние между нами это мало влияет, но на уровне нашей сцепки ощущается как будто потянула за поводок: себя ко мне — и меня к себе. Одновременно.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Санни подносит пальцы к губам, чмокает — и «сдувает» в мою сторону воздушный поцелуй. Точно так же, как на ипподроме — дерзко и капризно.

Я лениво ловлю этот невидимый поцелуй, крепко сжимаю кулак и точно так же, как сделал тогда, подношу костяшки к губам. Магия в том, что я реально как будто чувствую тепло в ладони.

Мда, Аггер, поплыл…

— Если с тобой что-то случится, Аггер — я тебя придушу собственными руками, — хмурится Санни, пряча тревогу за напускной бравадой. — И пиши нам, понял? Минимум три раза в день.

Вообще-то, я планировал еще и звонить, и раскрутить ее на голые фотки.