Глава девятнадцатая:

Погода сегодня — просто пиздец.

Черная, вздыбленная вода моря с грохотом разбивается о бетонные волнорезы, осыпая причалы, а заодно и меня, колючим соленым туманом. Запахи мазута, ржавого металла и гниющей тины настолько плотно въелись в слизистую носа, что я почти не чувствую густой табачный дым от третьей по счету сигареты.

Бля, бросать же хотел, Аггер.

Штормовой ветер рвет волосы, но я не сильно стараюсь отворачиваться, только становлюсь чуть боком, чтобы не потухла сигарета.

Еще и бедро, сука, ноет так, словно кость внутри снова крошится под ударами хирургического молотка. Влажность и морской воздух — плохое сочетание для существа, собранного буквально по частям.

Но все это — хуйня, по сравнению с тем, что творится в груди и в башке.

Мне невыносимо хреново здесь находится и осознавать, что я только что снова запачкал руки.

Маленькие аптекарские весы внутри меня окончательно разбалансировались.

Раньше все было предельно просто — на одной чаше лежала здоровенная гиря с надписью «Долг государству» и она всегда перевешивала любое дерьмо, которое приходилось класть на вторую.

Теперь вместо «Долга» лежит «Стая» и особняком — «сын».

И я не хочу, блядь, приезжать к ним вот таким — с руками, которые можно отмыть до блеска, даже вытереть антисептиком, но сделать чистыми — уже хуй знает, получится ли. Точно не в этот раз.

В нашем деле существует термин — «допустимые потери». Строго говоря, если десять террористов держат в заложниках три сотни гражданских, и нужно идти на штурм — всегда работает заповедь: «Десять погибших — допустимая погрешность, если остальные двести девяносто выживут». Когда Волков поставил меня рулить логистикой, я получил неограниченный карт-бланш и неограниченные квоты на «допустимые потери», потому что так было нужно. Потому что или ты — или тебя. Потому что волки и волкодавы — разный биологический вид, и одни генетически запрограммированы грызть глотки другим, а другие — набрасываться всей стаей.

За почти четыре года я научился не замечать и не считать потери.

Привык к тому, что на гражданке кровью воняет чаще, чем на «нуле».

Просто делал свою работу, как ебаный санитар леса.

А теперь, блядь, ломает от мысли, что вокруг меня слишком много грязи, а я, вместо того, чтобы отчищаться и отмываться — пачкаюсь еще и еще.

Было вполне очевидно, что Смирнов по-хорошему на контакт не пойдет — на этот счет у меня не было иллюзий с той минуты, как всплыла его фамилия. Старые крысу имеют иммунитет к стандартному «скажи — или я сломаю тебе пальцы». И другие, менее гуманные вещи с ними тоже, как правило, не работают. Вопрос был в том, насколько долго и как жестко его придется ломать. В этом, собственно, и крылся ответ на интересующий меня вопрос. Потому что когда перспектива остаться без ногтей встречается с перспективой быть выебанным ножкой от табуретки — ногтями можно и пожертвовать.

— Видок у тебя, Аггер, хуже, чем в прошлый раз, — усмехается подходящий Рихтер и тоже закуривает. Зарева на горизонте наших «делишек» еще нет, но в воздухе уже стоит запах дыма. И в отличие от меня, Рихтер не брезгует подносить сигарету к губам, окровавленными по локоть руками. Ему вообще похуй.

— Спасибо, что предупредил.

— Это мой город, Аггер. Без моего разрешения здесь даже комары не ебутся. И, — он тычет в меня маслянисто-глянцевыми красными пальцами, — я вернул долг. Теперь в расчете.

Год назад, когда Волков попытался стукнуть нас лбами и расчистил для меня площадку, где я мог бы устроить красивую бойню, я позвонил Рихтеру, предложил встретиться и объяснил расклад. Мне нравился этот мужик — может быть потому, что конкретно с ним мне делить было нечего, а может еще и потому, что его ожоги чем-то незримо пересекались с моими шрамами.

Я не дал его убрать, объяснил, как бросить Волкову кость, чтобы тот заткнулся и сделал все, чтобы в нужных кругах рядом с его именем стояла приписка «неприкосновенно». Даже для спецуры.

Сегодня Рихтер позвонил и коротко объяснил расклад — меня уже ждут, меня будут пытаться валить. Ну правильно, а где еще убивать волкодава, если в родном лесу он знает, блядь, каждый куст? Только на чужой территории.

Я бы хотел сказать, что этот «маленький нюанс» в некоторой степени снимает с меня ответственность за сделанную хуйню, но, блядь…

Мы с Рихтером молча курим.

Не знаю, о чем думает он и какие личные счеты сводил со Смирновым (Рихтер попросил отдать его на съедение), а я снова и снова прокручиваю в голове всю сложную головоломку, одну часть которой я сегодня уже закрыл — жестко и без лишней суеты.

Волков меня сливает — в нашем деле это называется так.

Вполне ожидаемо.

Даже логично.

Ни одному кукловоду не понравится, если его марионетка отобьется от рук, обретет волю, зубы и холодное оружие. Я стал слишком непослушным. Я перестал подчиняться и начал разворачивать систему так, чтобы она работала согласно моей логике. Наш последний разговор и его «Я же с тобой по-хорошему» были последним китайским — это тоже вполне очевидно. Единственное, чего я не учел — это скорости, с которой он решит меня утилизировать.

Я поглядываю на Рихтера, прикидывая, насколько он сейчас в норме.

Пытаюсь угадать, действительно ли он легко и весело треплется по телефону с какой-то «Лолитой», или это напускное, а внутри ему так же хуево, как и мне.

По ходу, совесть — точнее, ее недобиток — осталась только у меня.

— Хочешь на мое место, Рихтер? — спрашиваю в лоб, когда кто-то из его людей приносит несколько влажных салфеток и Рихтер неторопливо вытирает сначала отпечатки с телефона, потом — пальцы и ладони.

— Это вопрос с подвохом, Аггер? — усмехается, ни на секунду не отрываясь от своего занятия.

— Нет.

— Предложение? — Рихтер продолжает делать вид, что грязь в складках ладоней интересует его больше моих слов, но он клюнул, потому что я тоже неплохо считываю людей. Особенно, если видел их в естественной среде обитания и знаю, что означают микроскопические задержки между движениями пальцев.

— Ты можешь называть это как угодно, — пожимаю плечами.

— А суть в чем?

— Решил, что никого не хочу хоронить. — «И не хочу приходить к сыну, как псина с нелегальных боев». Но это — не для посторонних ушей.

Рихтер наконец выбрасывает использованные салфетки в жестяную бочку. Кроме одной, которую неторопливо поджигает и держит в руке, пока огонь вплотную не подбирается к его пальцам. Только потом — бросает ее следом и спокойно, даже меланхолично, смотрит на полыхнувшее внутри пламя.

Я где-то слышал, что люди, которые хотя бы раз вдохнули вонь собственной горящей плоти, на всю жизнь приобретают панический страх огня. Так это или нет — я не знаю, но Рихтер, очевидно, с огнем на «ты».

— Правильно я понимаю, что ты собираешься соскочить, Аггер? — Рихтер тянется за следующей сигаретой как раз когда тушу свою, и даю себе очередное обещание — завязать, блядь. — А меня посадить на свое место?

— Ага.

— А как же власть, деньги, безграничные возможности… — он делает пространный жест рукой, — … и все такое прочее?

— Да в рот я это все ебал, — говорю честно, именно то, что лежит на кончике языка. — Голым, конечно, не уйду, так что губу сильно не раскатывай, но место тебе уступлю с огромным, сука, удовольствием.

— Чтобы твоя «крыша» делала дырки в моем скворечнике, — усмехается.

— Думаю, моя крыша тобой подавится. Иначе бы не предлагал.

Вот теперь, когда основные тезисы озвучены, Рихтер поднимает забрало и заинтересованно улыбается. Предлагает обсудить вопрос за чем-то крепким, старым и основательным, но я отказываюсь — у меня впереди пять часов на машине домой и я не хочу задерживаться здесь ни одной лишней минуты.

— Пересечемся через неделю? — Рихтер протягивает ладонь для рукопожатия. Всегда так делает, типа, проверяет, не зассу ли пожать. Я пожимаю — он кивает. — Буду в твоих краях.

— Маякнешь.

— Хорошо, до связи.

Дорога до дома по темной трассе после полуночи — веселье.

Я вливаю в себя кофе, прибавляю скорость, потому что очень сильно соскучился.

Километры мелькают за окнами, как кино на тройной прокрутке.

Делаю только одну остановку — перехватываю парня с букетом. В три часа ночи, да. Потому что не хочу приезжать к Санни без цветов, хотя по ее заказу — у меня много коробочек, а здоровенная плюшевая рыбина занимает половину заднего сиденья.

Когда поднимаюсь со всем этим добром на лифте (безразмерный пакет, скат, цветы) время перевалило за второй час ночи.

Санни спит, скорее всего.

От желания просто лечь рядом и зарыться носом ей в волосы, волосы на руках становятся дыбом.

Просто обнять. Разговаривать, решать проблемы и трахать потом.

Но когда кое-как открываю дверь — на пороге встречает радостно поскуливающий Гарм.

И тусклый свет ночника со стороны кухни — Санни не спит.

Ждет.

Блядь, я ее пиздец как люблю.